После довольно долгого и содержательного разговора с Олегом Григорьевичем, уже в камере, я снова принялся прокручивать в голове нашу беседу.

Артамонов ничего от меня не скрывал, отвечая буквально на любые мои вопросы, даже самые провокационные. По его словам, он не мог солгать господину, а я, кстати, вдруг оказался его господином — пусть пока с приставками «молодой» или «наследник».

В ходе рассказа о княжеском роде Курбских Олег Григорьевич вдруг остановился и произнёс:

— Люди, что посмели поднять на вас руку, были найдены и показательно наказаны.

— Э-э-э, в каком смысле наказаны? Как наказаны?

От резкой смены темы я немного растерялся и стал задавать ненужные вопросы, получив ответы, которых не хотел слышать.

Артамонов, не изменившись в лице, своим равнодушным голосом бюрократа поведал мне, как умер вахмистр, лупивший меня по почкам молотком, его семья и стервозная следачка.

Впечатлённый их жестокостью и оперативностью, я только и смог пробормотать:

— Зачем же так жестоко?

— Видите ли, господин наследник, мы не можем позволить себе спускать такое с рук простолюдинам или вообще кому бы то ни было. Как говорится, рабский ум запоминает только те уроки, что написаны его кровью, а чернь по-другому и не понимает.

«Пиздец!»

Конечно же, я и сам был далеко не святым, но отношение Курбских к «черни» меня покоробило.

Подавив всколыхнувшиеся эмоции, я продолжил расспросы, конечно же, перейдя на финансы и политику, а вот тут, по словам Артамонова, оказалось всё не так радужно, хотя, на мой взгляд, Курбские просто прибеднялись.

— За последние десятилетия, в связи с отсутствием наследника, род понёс серьёзные политические и репутационные потери. Также сильно ударила по роду недавняя опала. Так что, если вы, для примера, хотели вынести в Думе на рассмотрение какой-нибудь непопулярный закон, боюсь, у нас не хватит влияния его продавить. Также, в связи с потерей политического веса, активы рода тоже существенно сократились.

— Хм. Понятней от ваших объяснений не стало, — произнёс я, помассировав переносицу.

— Хорошо, зайдём с другой стороны. Если я вас попрошу закинуть мне на карту пять миллионов рублей, это будет обременительно для рода?

— Прошу прощения, но названная вами сумма — это карманные расходы на неделю какого-нибудь студента из среднего боярского рода.

— Серьёзно⁈ А миллиард можете⁈

— После вашего освобождения у вас будет доступ к некоторым счетам рода, а там хранятся суммы куда более значительные.

Несмотря на уверенность Артамонова, я не спешил радоваться, так как был практически уверен, что без подлянки от судьбы не обойдётся.

— Значит, вы убеждены, что меня скоро выпустят?

— Конечно же, я не могу вам дать стопроцентной гарантии, но никто не посмеет отправить на каторгу наследника великого рода. Боюсь, ваша матушка, княгиня Анастасия Александровна, не оценит, да и другим великим родам это не понравится. Думаю, такой прецедент никому не нужен.

Отложив выяснение политического веса рода до времён, когда я буду хотя бы знать, какие вопросы нужно задавать, я перешёл к своей матери — личности, без сомнения, неординарной.

Первый вопрос, который я задал, был: состоит ли род Курбских в ордене Святого Порога? К моему облегчению, секретарь ответил отрицательно, правда, не смог сказать, какого хрена тогда Жар-птица делала в Варшаве.

— Прошу прощения, господин наследник, но мне известно далеко не всё. Смею предположить, что Анастасию Александровну так поступить вынудил долг чести.

Моё «пережёвывание» разговора прервал целый майор, вежливо предложивший мне сменить камеру на более комфортабельную.

Мне, в общем, было всё равно, но отказываться не стал. Вместо камеры меня отвели в одноместную палату лазарета — с железной кроватью с настоящим постельным бельём, деревянной тумбочкой, выкрашенной белой краской, и чахлым цветком на подоконнике, за которым виднелось зарешёченное окно и кирпичная стена здания. Что примечательно, провожавший меня майор тихим доверительным голосом прямым текстом сообщил, что теперь режим не для меня, как и местная баланда. Теперь моей кормёжкой будет заниматься лучший ресторан в городе.

«А он пиздец какой резвый!» — подивился я разворотливости Артамонова.

Интерлюдия

Император уже несколько минут пребывал в тревожной задумчивости. Его советник и друг детства, барон Каннинг Майер Лурьихович, тоже был молчалив, не смея прерывать мысли своего господина и друга.

— Пожалуй, всё же нет, — негромко произнёс император. — Думаю, этому уголовнику каторга только на пользу пойдёт.

— Что⁈ Ты серьёзно⁈ Наследника княжеского рода на каторгу⁈

Император поморщился, как от зубной боли.

— Максимум полгода, потом я подпишу просьбу о помиловании. Да и не думаю, что он там будет кайлом махать. Уж Курбские ему там точно создадут райские условия.

Барон упрямо покачал головой.

— Если вы допустите даже просто суд над наследником, боюсь, злей врагов, чем Курбские, у вас не будет. Это же буквально пощёчина княжескому роду.

— Они и так мне не друзья и никогда ими не были! — чуть резче, чем хотел, ответил император.

Раздражение Романову добавляла демонстративная расправа Курбских над сотрудниками жандармерии, хотя где-то глубоко внутри он и признал их право на это.

Ещё одна из множества веских причин такого решения императора крылась в политическом влиянии Курбских. На данный момент, не имея наследника и, соответственно, не видя будущего для рода, их давление на внутреннюю и частично внешнюю политику было минимальным. Но с возвращением наследника всё бы круто изменилось. А если учесть, что Курбские были последовательными противниками императора, то изменилось бы не в лучшую сторону.

План императора был прост: запятнать следующего главу Курбских «клеймом» каторжника и уголовника, что должно было оттолкнуть от него прежних союзников, и подержать с полгодика на Сахалине, выиграв хоть немного времени для укрепления своих позиций и ослабления Курбских. Уж очень правителю самой большой империи на земле не хотелось возвращения опального рода на политическую арену.

На многое Романов не рассчитывал, но даже полгода без такого врага, как Курбские, стоили дорого.

Правда, был ещё один нюанс, никак не укладывающийся в план императора, — а именно Жар-птица. Предсказать её реакцию на известие, что её сына осудили на каторжные работы, не брался никто. Аналитики из разведки даже предполагали, что она может бросить фронт и прилететь в столицу с разборками. Конечно же, император не боялся архимага огня: благо, у империи были и другие боевые архимаги. Вот только бой магов такой силы в столице будет равносилен удару атомной бомбы.

— Майер, позаботься, чтобы княгиня как можно дольше была изолирована от новостей о своём сыне.

Через три дня я снова встретился с Артамоновым и без малейшего удивления или огорчения выслушал от него новость, что никакого помилования не будет. Император отказал во всех прощениях князю Курбскому и отдал меня на откуп закону, заявив, что в его империи все равны. К слову о «равности»: я был первым высшим аристократом в истории империи, которого судили не дворянским судом. Хотя по закону я, как гражданин Российской империи, был вполне подсуден обычному суду.

— У вас будут лучшие адвокаты из возможных. Кроме того, почти все ваши дела неоднозначны, так что, думаю, в самом худшем случае отделаетесь тремя годами каторги, а в лучшем — условным сроком. Также я уверен: Сахалин будет заменён другим местом — думаю, либо Кисловодском, либо Ялтой. Естественно, никакого конвоя — просто без права покидать город.

Я внимательно слушал Олега Григорьевича и не верил ни одному его слову. Нет, не потому, что он лгал, — просто заблуждался.

На мой взгляд, ситуация была понятна до прозрачности: императору для чего-то было нужно, чтобы я сидел, и желательно где-нибудь подальше — иначе всего этого фарса с судом просто не было бы. А это значило, что, несмотря на все усилия адвокатов, я всё равно получу сколько-то лет каторги и поеду куда-то очень далеко.

Два дня спустя я только убедился в правильности своих выводов, так как узнал день суда — через неделю. Это притом что при обычном делопроизводстве, даже в простых случаях, приходилось ждать суда месяцами, а случалось — и годами.

«Ничего, я и в тайге неплохо устроюсь: отдохну там с полгодика и куда-нибудь в Азию переберусь. На хрен Курбских с их тёрками с императором!»

Один раз встретился с холёным адвокатом в дорогом костюме: тот пытался выработать линию защиты, но я его практически не слушал — был уверен, что всё уже решено, а суд — не более чем формальность.

В дальнейшем от встреч с защитниками отказался, предпочитая медитировать.

За день до суда снова появился личный секретарь князя Курбского и сообщил мне то, что я и так уже знал:

— Алексей Игоревич, боюсь, у меня для вас плохие новости.

Не дождавшись от меня никакой реакции, продолжил:

— Император лично следит за вашим делом, и я точно знаю, что судья и прокурор проинструктированы: вы в любом случае получите каторгу на Сахалине.

Несмотря на то что на свою жизнь у меня особых планов не было, ехать на остров на краю света я изначально не собирался, поэтому равнодушно пожал плечами.

Утром ко мне в «камеру» постучался старший надзиратель, вахмистр Патрушев, и, как бы это смешно ни звучало, предложил пройти с вещами на выход.

В нарушение всех инструкций, на меня, не надев кандалов, вывели во внутренний двор тюрьмы, где нас ждал автозак.

«А в методе Курбских определённо что-то есть: всего лишь один садист, забитый молотком, — и половина сотрудников спецслужбы запугана до мокрых штанишек», — подумал я, довольно щурясь на ласковое солнышко.

Обменявшись с конвоирами несколькими словами, меня передали из рук в руки, после чего уже конвоиры, подхватив меня «под локотки», засунули в клетку автозака.

Зал суда был самым обычным казённым, безликим местом. Из украшений там был только имперский герб, висящий над местом судьи, портрет нынешнего императора, находившийся чуть ниже герба, и стальная клетка в углу.

В зале был фурор: десятки камер различных телеканалов, журналисты с фотоаппаратами, а также несколько десятков служивых витязей и магов. Несмотря на гражданскую одежду, военная форма буквально отпечаталась на их лицах.

«Интересно, на хрена столько охраны? Неужели боятся, что сбегу?»

Ответ нашёлся на переднем ряду в виде моего деда, князя Курбского, магистра боевой магии. Рядом с ним сидело ещё несколько человек: в одном я узнал Артамонова, а два других, несмотря на дорогие костюмы, были явными гвардейцами.

Старик внешне был каменно-спокоен.

Едва меня ввели в зал, как затрещали фотоаппараты, ослепив меня вспышками; вопросов никто не выкрикивал.

«Похоже, император решил сделать позор Курбских общественным достоянием. Что-то мне подсказывает, что зря».

Конвой было повёл меня к столу, за которым разместились мои адвокаты, но неожиданно вмешался грузный мужчина в синей прокурорской форме с погонами полковника.

— Почему обвиняемый не в кандалах⁈ Это нарушение будет занесено в ваши личные дела, — проскрипел прокурор, после чего, упирая на мои «тяжёлые» статьи, настоял, чтобы меня всё-таки заковали в железо и засунули в клетку.

Уголок рта князя едва заметно дёрнулся, а я вдруг ясно понял: чем бы ни завершился этот фарс, он убьёт и прокурора, и судью — возможно, не в ближайшее время, так как их, скорее всего, будут охранять императорские гвардейцы, но когда-нибудь охрану всё равно снимут, и вот тогда на сцену выйдет «тихий витязь» — киллер на службе рода, тот самый, что забил молотком вахмистра-садиста и задушил Молчанову.

Я мало что понимал в судах, но даже мне было известно, что суд — это не дело одного заседания, тем более у меня была куча статей. Тем не менее судья уложился в одно. Адвокаты бились за меня как львы и с двадцати пяти лет каторги на Колыме, запрашиваемых прокурором, смогли скостить до семи лет по совокупности на Сахалине. Часть обвинений они вообще сняли в связи с отсутствием весомых доказательств, вроде исчезновения сотрудников жандармерии в Окаянке. Резню в пресс-хате выставили самообороной, незаконное хранение и ношение оружия, проникновение в аномальную зону просто отмели как нелепые. Оказалось, что как представитель высшего дворянства я имею право на ношение и хранение любого ручного оружия, а также на посещение почти любых мест в империи.

В итоге меня осудили только за события в Крылове — точнее, не осудили: прокурор напомнил суду, что заочно я уже приговорён к семи годам каторги. Апелляцию моих адвокатов отклонили — время её подачи истекло.

На этом суд закончился со счётом: семь лет каторжных работ против необъявленного смертного приговора всем сотрудникам суда.

Во время оглашения приговора князь встал и подошёл к моей клетке; конвоиры, стоящие рядом, не посмели его остановить. Ободряюще мне улыбнувшись, князь произнёс:

— Алексей, ни о чём не беспокойся, я тебя вытащу, дай только срок.

Я ни о чём не беспокоился, так как собирался вытащить себя сам.

Меня уже выводили из клетки, когда князь Курбский вполголоса, от тона которого заледенели внутренности, пообещал, что все причастные без своих наград не останутся.

Из здания суда меня перевезли в городское СИЗО, где я буду ждать этапирования к месту отбывания наказания. Так как мой статус витязя был по-прежнему не доказан, попал я в общую камеру на тридцать человек.

Ожидаемых провокаций, идиотских шуток или проверок не последовало, хотя откровенных уголовников хватало: на вскидку клеймёных физиономий имелось не меньше четверти от всех сидельцев, да и остальные, судя по татуировкам, тоже не являлись участниками воскресного хора.

С матрасом под мышкой я пару секунд разглядывал «лютые лица», пока мужчина средних лет с вырванными ноздрями и печатью беглого каторжника на лбу не произнёс:

— Падай сюда, молодой.

Место мне досталось хоть и не «козырное», но и не «опущенное», поэтому, без споров, я прошёл к своим нарам и бросил на них скатку.

Дождавшись, когда я устроюсь на новом месте, «честный каторжанин» пригласил меня к столу:

— Садись, молодой, почаёвничаем.

Устроившись за столом напротив «смотрящего», я стал ждать вопросов с подковыркой, размышляя, что мне будет, если я «поломаю» ещё и этих.

Какой-то тощий мужичонка без рубахи, сплошь покрытый татуировками, суетливо налил нам крепкого чая, поставил тарелочку с сушками и, присев на край скамейки, стал преданно пожирать глазами пахана.

— Я Барончик, смотрящий за хатой, — представился мужчина.

— Алексей, хантер.

Несколько мгновений Барончик играл со мной в гляделки: то ли пытался что-то найти в моих глазах, то ли просто пытался показать, кто здесь главный.

— Слыхал, ты у псов сук на пресс-хате поломал?

Я пожал плечами, не собираясь отчитываться перед уголовником.

— Лихой ты каторжанин, быть тебе иваном, помяни моё слово.

Далеко не сразу я понял, что Барончик меня вербует в свою «бригаду». Как оказалось, он тоже едет на Сахалин, но, в отличие от меня, на пожизненный срок.

Хотя по некоторым намёкам и специально допущенным оговоркам стало понятно, что на каторге Барончик задерживаться не собирается. Впрочем, это было ясно с самого начала: клеймо беглеца на его лице громко об этом свидетельствовало.

«Вот будет смешно, если я вступлю в его банду и это дойдёт до князя. А уж какие заголовки в газетах будут…» — с трудом подавив улыбку, я покачал головой.

— Я случайный пассажир, думаю, надолго здесь не задержусь.

Ещё немного поболтав с Барончиком на общие темы, я пошёл отдыхать, а точнее, в очередной раз «сломал» систему, дождался её зависания и уснул.

Проснулся я знаменитым — точнее, будет сказать, до моих сокамерников дошла информация о моём дворянском статусе и о том, что я хоть и слабый, но витязь. Отношение ко мне изменилось мгновенно: матёрые каторжане, не боявшиеся ни бога, ни чёрта, не смели поднять на меня глаза — уж слишком кровавая была репутация у высшей аристократии. Впрочем, зверски убитые сотрудники жандармерии на это толсто намекали.

Кстати, информация о их смерти уже появилась в СМИ.

Коснулось это и надзирателей — весь режим сразу же пошёл по одному месту. Этим же вечером мне прямо в «волчок» передали навороченный телефон с номером Артамонова. Это при том, что любые средства связи в СИЗО были строжайше запрещены.

— Ну раз такое дело, — пробормотал я, ткнув в кнопку вызова.

Без капли сомнения я заказал через личного секретаря князя обед на двадцать четыре персоны прямо в СИЗО и полтора часа спустя получил его. Накрывал всё тот же тощий расписной уголовник.

За стол сидельцев пришлось приглашать приказом: почему-то все до последнего ожидали от меня какого-то подвоха.

После совместного обеда градус настороженности по отношению ко мне немного снизился, и я даже смог пообщаться с некоторыми каторжниками. Один из них, квадратный громила с шеей вдвое толще головы, по кличке Мешок, во время нашей беседы подал мне интересную мысль:

— Нельзя мне на каторгу, двадцать пять годков не вынесу, как есть сгину! — пожаловался бандит, кстати, осуждённый за изнасилование и грабёж. — Уж лучше я с вояками контракт подпишу: три года всего — и все грехи, как Фома хуем смёл!

Заинтересовавшись, стал более подробно расспрашивать о контракте и вот что узнал. Оказывается, в связи с начавшейся войной любой желающий, включая осуждённых, мог подписать контракт с Министерством обороны и, отвоевав от года до пяти лет, стать свободным человеком без долгов перед обществом.

Почесав в затылке, решил, что это и для меня неплохой выход. Всё-таки одно дело — годами прятаться по лесам, каждую секунду ожидая, что тебе на голову свалится какой-нибудь витязь, занимающийся отловом беглых каторжников, а другое — годик повоевать и стать свободным человеком. Тем более война для меня — дело привычное.

Ещё немного покрутив в голове идею, признал её самой оптимальной. В способность Курбских легально вытащить меня с каторги, когда им противостоит император, я не верил.

С вербовщиком встретился уже на следующий день в кабинете старшего опера, который нам любезно уступил его, пока я изучал контракт. С моим сроком мне предстояло отдать армии Российской империи год своей жизни, при этом находясь на иждивении у государя. Ещё раз перечитав контракт, взял ручку и подписал его, с этой секунды снова став военнослужащим, а точнее — пехотинцем первой линии, другими словами — штурмовиком.