Прошло несколько недель.

«Кора» быстро стала самой любимой, бесценной игрушкой своей пунийской хозяйки — изящной и капризной Зарабель. Жизнь Александры разительно переменилась. Ее больше не запирали в душном женском крыле на ночь. Ей дозволялось свободно гулять по роскошному дому, отдыхать в тени финиковых пальм во внутреннем саду и даже выходить в город. Зарабель часто посылала свою любимицу на рынок за редкими благовониями или шелковыми лентами, и всякий раз Александра послушно куталась в плотную, расшитую золотом вуаль, скрывавшую ее лицо.

Время от времени к Зарабель заглядывали подружки — такие же избалованные дочери суффетов, жены адмиралов и полководцев. Во время этих праздных посиделок госпожа с гордостью делилась своей новой, невероятно искусной «греческой рабыней». Александра покорно играла свою роль, ублажая скучающих аристократок, разливая им вино и делая массаж.

Но если кто-то из них думал, что дух македонской волчицы сломлен пуховыми подушками и сладким вином, он жестоко ошибался.

Александра ни на секунду не смирилась со своей участью. Она не жила здесь — она готовилась.

Каждый день, прислуживая за столом, она жадно вслушивалась в чужую речь, запоминая гортанные финикийские слова. Она точно знала, в каком из сундуков в оружейной комнате хозяина лежит отличный, острый как бритва нумидийский кинжал, и как бесшумно вскрыть замок. Она скрупулезно копила деньги, пряча под половицей серебряные шекели, которые ей изредка дарили щедрые подруги Зарабель. Хозяйка, в порыве нежности, подарила ей новое, дорогое платье из тонкой шерсти — оно должно было сослужить отличную службу, чтобы не выглядеть оборванкой на улицах.

В один прекрасный день «Кора» просто возьмет корзину, выйдет за ворота виллы за очередными духами — и не вернется. Она сядет на корабль в порту, и к тому времени, когда толстые евнухи Зарабель хватятся пропажи, будет уже далеко в море.

Но именно этот этап плана был самым важным и смертельно опасным. Она должна была ювелирно выбрать корабль и капитана. Ей нужен был контрабандист или надежный греческий торговец, который не задавая лишних вопросов доставит ее в один из портов ее империи или союзников — в Сиракузы, Кирену или Египет. Одна ошибка в выборе попутчиков, и это путешествие закончится в трюме пиратской галеры, новым рабством или еще более чудовищным унижением. Рисковать было нельзя.

А пока она готовилась и ждала, Александра продолжала подслушивать. Болтовня генеральских жен оказалась бесценным источником информации.

Постепенно, из обрывков сплетен, у нее в голове сложилась картина. Грандиозная морская битва во время бури закончилась вничью. Обе армады понесли колоссальные потери, но Неарх, лишившись флагмана, благоразумно приказал отступить, поэтому пунийцы громко приписали победу себе. Окровавленный македонский флот, судя по всему, вернулся в Сиракузы. Что касается «безумной македонской царицы» — про нее не говорили ничего особенного. Карфагеняне, по-видимому, до сих пор не знали, что она выпала за борт, а ее собственные генералы отчаянно скрывали пропажу предводительницы, пытаясь избежать паники.

Но однажды утром безмятежная жизнь виллы закончилась. В доме поднялся страшный переполох: вернулся хозяин.

Александра видела его только издалека, из-за колонны. Это был статный, симпатичный пунийский генерал с жестким лицом, чуть старше Зарабель. Хозяйка с радостным визгом кинулась ему на шею. Царица прищурилась, изучая его лицо, но не вспомнила ни единой черты — вроде бы они никогда не пересекались ни на поле битвы в Сицилии, ни в шатрах переговоров. Однако, на всякий случай, Александра предпочла держаться в тени.

Следующие несколько дней ее, разумеется, не звали в спальню госпожи. Генерал наслаждался обществом жены.

Для Александры не было лучшего момента. Внимание евнухов ослабло, весь дом крутился вокруг хозяина. Откладывать было нельзя. Она снова и снова выходила в город, под предлогом покупок спускалась к шумному порту Кофон и, спрятав лицо за вуалью, внимательно присматривалась к швартующимся кораблям, вслушиваясь в речь матросов. Еще день или два, думала она, щупая украденные монеты в кошеле. Один критский купец с быстрым кораблем казался ей вполне подходящим…

Накануне намеченного побега в доме снова воцарилась суета. Генерал созвал гостей — своих боевых товарищей, с которыми он бок о бок рубил македонцев за морем.

Работы было невпроворот. Александра была вынуждена вместе с другими рабынями разносить тяжелые кувшины с вином и подносы с жареным мясом в главном зале, где пировали мужчины и их жены. Склоняя голову и подливая вино в чаши, она превратилась в невидимку. В сплошной слух.

Пунийские полководцы праздновали. Они пили за Баал-Хаммона и громко смеялись. И то, что они обсуждали, заставило сердце Александры пропустить удар.

Новости наконец дошли до Африки. Теперь они знали. Враги радостно кричали о том, что сумасшедшая македонская девка отправилась на корм рыбам. И последствия ее смерти уже сотрясали мир. В греческом стане начались разброд и шатание. Антигон в Египте закрыл границы, Птолемей и Клит сцепились между собой в Сиракузах, а греки-наемники подняли бунт. Империя, скрепленная только ее железной волей, стояла на грани тотальной гражданской войны.

Александра до зубовного скрежета сжала ручку бронзового кувшина. Ее империя… Ее наследие рвали на куски из-за того, что они поверили в ее смерть!

В этот момент она подняла глаза. И обмерла.

На противоположном конце стола, откинувшись на подушки, сидел один из самых почетных гостей. Он не смеялся так громко, как остальные. Он потягивал вино и задумчиво, цепко осматривал зал.

Это был Гамилькар. Тот самый карфагенский командующий, с которым она встречалась во время войны за Кирену и на реке в Сицилии. Тот, кто всегда отличался пугающей проницательностью.

И прямо сейчас его взгляд, скользнувший по фигурам рабынь, внезапно остановился. Гамилькар нахмурился, чуть подался вперед и подозрительно, не мигая, уставился прямо на нее.

Александра мгновенно опустила голову. Поставив кувшин на ближайший столик, она, стараясь не выбиваться из ритма, развернулась и поспешно, почти бегом вышла из пиршественного зала.

Сердце колотилось о ребра. Она скользнула в слабо освещенный коридор, ведущий к кухне, лихорадочно соображая. Бежать сейчас? Прямо в платье рабыни, без кинжала и денег?

Позади раздались тяжелые, размеренные шаги. Она оглянулась и увидела в полумраке коридора высокую фигуру. Гамилькар вышел следом за ней.

Отступать было некуда. Царица остановилась и медленно повернулась к нему лицом, опустив глаза в пол.

Гамилькар подошел вплотную. От него пахло дорогим вином и железом.

— Подними голову, рабыня, — негромко, но властно приказал он на безупречном греческом.

Александра заставила себя посмотреть на него снизу вверх, стараясь оставаться в тени.

Полководец долго, изучающе смотрел на ее лицо, на линию подбородка, а затем уставился в ее глаза, один из которых все еще был слегка подведен темной сурьмой, скрывая остатки синяка, но уже не пряча своего странного, светлого оттенка.

— Как твое имя? — тихо спросил Гамилькар. В его голосе не было пьяной похоти, только холодное, острое, как бритва, любопытство. — Я раньше никогда не видел тебя в доме моего друга. Откуда ты родом?

В коридоре повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь смехом, доносящимся из зала.

Александра смотрела в умные глаза своего самого опасного врага. Она знала этот взгляд. Юлить, притворяться храмовой шлюхой из Кирены или падать в ноги было бессмысленно. Гамилькар не был похотливым идиотом. Он сложил головоломку. Он всё понял.

Царица выпрямилась. В одно мгновение с нее слетела маска покорной пунийской рабыни. Плечи расправились, подбородок гордо вздернулся, а в разноцветных глазах вспыхнул тот самый ледяной, повелительный огонь, который заставлял трепетать друзей и врагов.

— Мое имя Александра, — ровно и спокойно ответила она, глядя ему прямо в глаза. — И я родом из Македонии.