Дворцовый зал Пеллы гудел, как растревоженный улей, переполненный запахами жареного мяса, неразбавленного вина и пота воинов. Филипп вернулся из похода на Иллирию, привезя с собой обозы с золотом, сотни рабов и еще один шрам, пересекающий его могучую шею. Царь был пьян от победы и тяжелого фракийского вина.

Он сжал Олимпиаду в медвежьих объятиях, запечатлев на ее бледных губах влажный, грубый поцелуй. Царица ответила безупречной, холодной улыбкой, в которой пряталась тысяча ядовитых игл, но Филипп сегодня не желал их замечать. Затем его единственный глаз остановился на детях.

Каран, вытянувшийся и раздобревший на дворцовых хлебах, шагнул вперед, неуклюже звеня золотыми браслетами. Он начал заученную приветственную речь, пересыпанную цитатами из Аристотеля. Филипп слушал сына, и с каждым мгновением радость на его изрубцованном лице угасала. Он едва заметно вздохнул, глядя на мягкие руки наследника, ни разу не державшие копья в настоящем строю. Это был не волк. Это был откормленный ягненок.

Взгляд царя скользнул к Александре. Она стояла в тени колонны, прямая, напряженная, с темными ссадинами на костяшках пальцев. В ее глазах горел тот самый огонь, которого так не хватало Карану.

- Моя дикая кошка, - громогласно расхохотался Филипп, подходя к ней и тяжело опуская руку ей на плечо. - Ты растешь. Скоро твоя красота станет острее македонского меча. И я нашел ей достойные ножны.

Зал на мгновение затих. Александра медленно подняла на отца свой разноцветный, пронзительный взгляд.

- О чем ты говоришь, отец?

- О Фессалии, - ухмыльнулся царь, возвращаясь к своему кубку. - Их конница нужна мне для похода на Азию. Я договорился с их тагосом. Ты выйдешь замуж за Филократа из Ларисы. Свадьба через два месяца.

Александра побледнела, а затем ее лицо пошло красными пятнами ярости.

- За Филократа?! За этого плешивого фессалийского борова, у которого подбородков больше, чем выигранных битв?! Он же потеет даже когда просто жрет!

- Закрой рот, девчонка! - рыкнул Филипп, мгновенно меняясь в лице. Хмель слетел с него, уступив место гневу тирана. - Он приведет мне пять тысяч всадников! Ты ляжешь под него и будешь рожать ему сыновей во славу Македонии!

- Я скорее лягу в могилу, а ему отрежу то, чем он собирается делать мне сыновей! - взорвалась Александра, отшвыривая ногой бронзовый кувшин. Тот со звоном покатился по мрамору. - Ни за что и никогда! Пусть Каран выходит за него, раз тебе так нужны лошади!

Звонкая пощечина Филиппа сбила ее с ног. Александра упала на мраморный пол, стиснув зубы, чтобы не вскрикнуть. Во рту появился солоноватый привкус крови. Не глядя ни на испуганного брата, ни на застывшую с непроницаемым лицом мать, она вскочила и, как вспугнутая тень, метнулась вон из зала.

Она вернулась глубоко за полночь. Злоба жгла ее изнутри, но молодой, тренированный организм требовал своего: живот сводило от голода. Осторожно ступая в мягких сандалиях, Александра проскользнула в опустевший пиршественный зал.

Здесь пахло перегаром и остывшим жиром. Рабы уже спали по углам. На столах громоздились объедки. Девушка подобралась к ближайшему блюду, выискивая кусок жареной косули, как вдруг из полумрака, со стороны царского возвышения, раздался хриплый голос:

- Воруешь еду в собственном доме, принцесса?

Александра вздрогнула. На троне, ссутулившись и тяжело опираясь локтями о колени, сидел Филипп. Перед ним стоял кубок, а в жаровне у его ног тлели красные угли, выхватывая из темноты его изуродованное лицо. Сейчас он не казался непобедимым полководцем - просто усталым, одиноким человеком.

Она сжала кусок мяса в руке и вызывающе посмотрела на отца.

- На кухне заперто.

Филипп долго смотрел на нее своим единственным глазом. Гнев прошел, оставив после себя лишь горькую, тяжелую осадочную муть.

- Подойди, - велел он.

Александра неохотно приблизилась, остановившись в трех шагах от трона - на расстоянии броска кинжала.

Царь тяжело вздохнул, крутя в руках кубок.

- Боги любят жестокие шутки, - тихо произнес он, глядя на угли. - Твой брат... Он цитирует поэтов, но плачет, когда видит забитого быка. А ты... в тебе кипит моя кровь. Моя ярость. Если бы ты родилась мужчиной, Александра... Клянусь Гераклом, я бы уже завтра назвал тебя своим наследником.

Александра вытерла жирные губы тыльной стороной ладони и криво усмехнулась. Слова Аристотеля и уроки матери эхом отдались в ее голове.

- Если бы я родилась мужчиной, отец, - холодно ответила она, - я бы уже давно перерезала тебе горло во сне и сама села на этот трон.

Филипп замер. А затем вдруг откинул голову и глухо, раскатисто расхохотался. Смех отразился от высоких сводов пустого зала.

- Аида мне в свидетели, ты бы так и сделала! - Он утер выступившую слезу, но его взгляд снова стал жестким. - Но ты женщина. И ты должна понять правила этой игры. Твой брак укрепит мое государство. Мою династию. Ты - инструмент, Александра. Самый красивый и смертоносный в моем арсенале.

- Я не против укрепить царство, - огрызнулась она, впиваясь ногтями в ладони. - Я готова быть твоим инструментом. Но не с этим куском сального мяса! Найди мне воина. Найди мне того, кто хотя бы сможет поднять меч, а не только кубок на пиру! Филократ - трус и слизняк. Он не стоит даже пыли на моих сандалиях.

Лицо Филиппа потемнело. Меланхолия испарилась, уступив место тирании.

- Ты не смеешь ставить мне условия! - Он грохнул кубком по подлокотнику трона. - Я - царь Македонии! Мои полководцы смотрят на меня. Парменион, Антипатр, Аттал! Как они будут уважать меня, как они пойдут за мной на край света, если увидят, что я не могу усмирить собственную непослушную дочь?!

Александра почувствовала, как внутри нее срывается какая-то невидимая плотина. Здравый смысл отключился, уступив место слепому, разрушительному гневу.

- Усмирить?! - выплюнула она, делая шаг вперед. - Ты говоришь о том, чтобы усмирить меня?! Да мои полководцы смеялись бы тебе в лицо! Ты хочешь казаться повелителем мира, но ты даже собственную жену усмирить не можешь! Олимпиада крутит тобой, как хочет, она презирает тебя, а ты закрываешь глаза на ее яды и змей, потому что боишься того, что прячется в ее покоях!

Глаз Филиппа расширился. Лицо его налилось дурной, багровой кровью. Это был удар в самую больную, самую гноящуюся рану.

С ревом разъяренного медведя царь вскочил с трона. Он схватил тяжелое бронзовое блюдо со стола и с силой метнул его в дочь.

Александра едва успела пригнуться. Блюдо со звоном врезалось в мраморную колонну прямо за ее головой, выбив сноп искр и кусок камня. Не дожидаясь, пока отец выхватит меч, она развернулась и растворилась в густых тенях коридора, оставив царя одного в пустом зале, где эхом затихало его тяжелое, яростное дыхание.