Показать? Не хотела я ни на что смотреть. Я хотела продолжать то, чем мы только что занимались, а не на что-то там пялиться! Но тревога мгновенно подняла голову. Что он хочет мне показать? Что это он владелец «КвантумМеха» и сам развалил «ЭкзоТех»? Что он тоже робот? Пришелец какой-нибудь? О нет, он женат! Сто процентов он женат! Как я вообще могла подумать, что такого мужика да не прибрали ещё⁈ Хряяяять!

Саша тем временем отстранился и принялся что-то делать на вижулике. Экран на одной из стен включился, и этот негодяй открыл передо мной какую-то папку.

— Помнишь наш разговор, м-м, когда ты рассказала, как оказалась в теле робота? — осторожно спросил он.

Я судорожно кивнула. Уж лучше бы был женат…

— Ты тогда сказала, — Саша напряжённо в меня вглядывался, — что не уверена, что то прошлое, которое ты помнишь как Анастасия Морошкина, было на самом деле, что твои воспоминания не результат кривых ручек какого-нибудь программиста. Я… меня это всё, — он глубоко вдохнул, — так поразило. Я не мог перестать об этом думать и понял, что не успокоюсь, пока не узнаю правду.

Я стояла с заледеневшим лицом и сжавшимся сердцем. Так больно… Саша подошёл ко мне поближе и заглянул в глаза.

— Никто не должен жить в таких сомнения, Ася. И ты не должна. Поэтому я, м-м, заказал расследование.

Он снова повернулся к экрану, и на нем появилось моё лицо. То самое, какое я больше никогда не увижу в зеркале. Серые глаза, чуть вздёрнутый носик, пухлые щёки. Я помню эту фотографию. Она в последний год моей той, другой жизни стояла у меня на аватарке в соцсетях и очень мне нравилась. Но понравится ли она Саше? Он не испугался металлических частей тела и съёмного корпуса, но хватит ли его понимания вот на это? Мне всегда говорили, что с таким весом я нравиться нормальным мужикам не могу. Но вот сейчас я смотрела на эту фотографию и думала, что всё же была миленькой. Мягкая улыбка, взгляд с искринкой, даже носик вполне себе аккуратный.

Потом на экране появилась моя детская фотография. Второй класс. Я с астрами и пониманием в глазах, что это ещё на десять лет. А вот другая фотография — тут я уже в старшей школе, стою рядом с подружкой. Она даже покрупнее меня тогда была, а в институте похудела до эски. Десятый, одиннадцатый классы, уже вполне похожа на себя, какой прожила большую часть жизни. На экране мелькнул аттестат об окончании школы. На медаль я не вытянула.

Дальше снова пошли фотографии. Наша группа в институте перед главным входом в него, вот мы на субботнике с вениками, несколько снимков с подружками одна другой позорнее, и выпускной. В своём жёлтом платье я казалась лимончиком, но оно мне шло. Фотографии с работы, тусовок с друзьями. Я всё чаще становлюсь в задние ряды или прячусь за кого-то. Селфи, аватарки, снимки на конференциях за кафедрой.

Документы, фотографии, какие-то справки… Вся моя жизнь в бумажках и снимках. Я узнавала лица, места, ситуации.

— Ты была, Ася. Ты существовала, — Саша стоял совсем близко и смотрел на меня. — Ты настоящая.

Настоящая… Я могла бы ещё сомневаться — не сгенерила ли мои фотки какая-нибудь нейросеть… Но откуда бы Саше достать мои собственные воспоминания о своей внешности и о людях, среди которых я прожила жизнь? Да и не стал бы он такое подделывать. Нет.Я действительно была. Существовала.

Только не заплакать, только не заплакать.

И тут на экране появилась следующая фотография.

Папа, сестра, её муж, племянница лет восьми, я её такой уже не видела, ещё мальчик лет трёх, и… мама.

Мама…

И я заплакала.

Даже не заплакала — взвыла раненым зверем. Мама! Мамочка…

Мне казалось, что у меня сейчас разорвётся сердце, я просто не выдержу, не справлюсь с этой болью. Я потеряла их всех. Потеряла. Я никогда их уже не вижу. Никогда.

Я умерла для них тогда, на операционном столе, совсем молодой. Не представляю, как родители это пережили.

Саша развернул меня к себе и обнял. Я уткнулась ему в плечо, схватилась за ткань рубашки и плакала, как никогда в жизни не плакала. Рыдала, ревела, почти кричала. А Саша прижимал меня к себе и гладил по голове.

— Они все прожили долгую жизнь, Асенька, — прошептал он, когда я начала затихать. — Долгую и хорошую. Они не забывали тебя. Добились расследования и наказания тех, кто был виноват в том, что случилось с тобой. Они всегда помнили тебя, Асенька. Тебя очень любили, милая моя.

Слёзы хлынули новой волной. Но в этот раз было как-то полегче. Я цеплялась за Сашу и никак не могла успокоиться. А он терпеливо обнимал меня, потом поил чаем и снова обнимал.

Не знаю, как долго это продолжалось. По-моему, вечность. Очень болезненную вечность. Но потихоньку я угомонилась. Сначала перестала плакать, затем всхлипывать, потом и вовсе пошла в ванную и умылась ледяной водой. Когда же вернулась, Саша, уже сменивший рубашку, налил мне рома с шипучкой, и я с благодарностью выпила один за другим два бокала.

Взявшись за третий, я произнесла то, что сейчас казалось мне наименее важным:

— Я не была красавицей…

— Ты была хорошенькой, — не дал мне закончить Саша. Погладил меня по волосам и притянул к себе, чмокнув в висок. — И я не влюбился бы в какую-нибудь Нагибко с твоей нынешней внешностью, — он даже покачал головой для убедительности. — Но против твоих мозгов и… всего этого — авантюризма, доброты, ехидности, оптимизма, нежности, стойкости — против этого я не мог устоять.

Влюбился… я хотела повторить это слово, уточнить, правильно ли я поняла его. Но он поймал меня взглядом, который содержал все ответы. И в следующий миг мы уже целовались, сжимая друг друга до боли, будто пытались осознать, что это действительно происходит на самом деле, что мы вместе, мы живы, мы любим друг друга.

И мы любили. Любили, обнимали, гладили, шептали какие-то слова и никак не могли насытиться нашим счастьем.