Глава 65

Аурелия

В тот же день после полудня Коса размашистым шагом заходит в общежитие стаи, где я коротаю время с Минни, и просит меня отойти для приватного разговора.

Сердце сразу начинает бешено колотиться — так происходит всегда, стоит ему впереть в меня свой тяжелый взгляд.

— Я велел Терезе отвезти Сабрину в «Обитель Лили» под охраной Блейда и Блэра. Ты слышала об этом месте?

— Конечно, — выпаливаю я. Обо этой «Обители Лили» трубят на каждом углу. Это ведущая в штате психиатрическая лечебница для анималия. Ультрасовременный комплекс с лучшими медиками и уникальными программами реабилитации. Когда его только построили — меньше года назад — вокруг этого события стояла нереальная шумиха.

Коса кивает:

— Она… моя.

— Извини? — я давлюсь воздухом.

На его идеальных губах проступает неожиданная, чисто мужская усмешка. Мне безумно везет, что я вообще вижу его улыбку.

— Да, мэм.

Если он еще хоть раз назовет меня мэм, я сойду с ума от восторга прямо здесь. А поскольку мои мозги окончательно превратились в кашу, я, как полная идиотка, сбивчиво повторяю по слогам:

— Она. Твоя?

— Я хочу показать тебе то, что построил. Ты не против?

Он хочет показать мне то, что построил. Боги милосердные. «Обитель Лили». Он ведь назвал лечебницу в честь своей матери. И как я раньше до этого не додумалась?

— Да! — громко выпаливаю я, но тут же прочищаю горло и добавляю гораздо тише: — Да, с удовольствием.

Коса делает вид, будто не заметил, как я потеряла контроль над собой.

— Сабрина выедет на машине вечером, но ты должна быть на спине дракона уже через полчаса.

Каждое слово, слетающее с его губ — сущий мед для моих ушей. Направляясь в комнату за теплой одеждой, я изо всех сил стараюсь не выглядеть так, словно растекаюсь лужицей по полу.

С наступлением темноты мы встречаемся на крыше общежития анимусов. Заставив нас знатно подождать, наверх выползает Ксандер — вид у него такой, будто он готов к жестокому убийству. Из его ноздрей валит густой дым; он с грохотом перекидывается в драконью форму, отчего я испуганно отшатываюсь. Коса забрасывает на плечо рюкзак, помогает мне взобраться по деревянной лестнице на спину Ксандера, а затем убирает ее в сторону и куда-то исчезает. На секунду меня охватывает паника, но тут же со спины накатывает знакомая холодная волна энергии — Коса уверенно поднимается по чешуе дракона и устраивается позади меня. Он крепко обнимает меня за верхнюю часть живота, прямо под косточками лифа, и прижимает к себе.

— Если хочешь, поспи, — негромко произносит он мне прямо в ухо.

От прошивших тело мурашек у меня поджимаются пальцы на ногах. От этой близости. От дикого желания.

— Ни за что. Мне нравится смотреть на ви⁠…

Ксандер мощным рывком взмывает в небо, и моя фраза тонет в истошном, леденящем душу визге. Дышать я начинаю только тогда, когда мы пробиваем защитный купол лечебницы и выравниваем полет.

— Мудак! — кричу я, изо всей силы лупя ладонью по его жесткой черной чешуе и, естественно, отбивая себе руку.

А он этого, скорее всего, даже не заметил.

Коса легонько утыкается подбородком в мою макушку, и мир вокруг мгновенно становится чуточку лучше.

Два часа спустя, пока я вовсю любуюсь городскими огнями, впереди показывается «Обитель Лили». По размерам это здание не уступает огромной многопрофильной больнице: целый комплекс с кучей этажей, корпусов и вертолетной площадкой, на которой красуется изображение черного дракона. У одного из входов замерли машины скорой помощи с включенными красно-синими проблесковыми маячками.

Значит, у них тут есть даже отделение скорой помощи.

Вживую лечебница выглядит еще более монументально. Ксандер приземляется на площадку с неоправданно сильным, на мой взгляд, грохотом и тряской. На этот раз рядом нет Лайла, который мог бы спустить меня с помощью левитации, а собственному телекинезу я пока не настолько доверяю, чтобы плавно переместить в воздухе свое тело. Коса без труда перелезает через меня и съезжает по лапе Ксандера вниз, словно пожарный по шесту. Оказавшись на земле, он разворачивается и протягивает руки.

— Давай, Аурелия.

— В смысле? — пищу я.

— Прыгай.

— Ну уж нет.

Раз, — с угрозой в голосе цедит Ксандер. — Два.

Не раздумывая больше ни секунды, я солдатиком бросаюсь вниз. Коса с глухим кряхтением ловит меня за талию. Мгновение спустя Ксандер перекидывается обратно: его исполинская обнаженная фигура уверенно шагает в нашу сторону, а светящиеся глаза опасно полыхают. Под резким светом прожекторов вертолетной площадки, со всеми этими рельефными, перекатывающимися мышцами и татуировкой в виде племенного дракона во всю руку, Ксандер кажется каким-то бессмертным богом чешуйчатых. Ну или вполне себе современным божеством — учитывая наушники, которые он так и не вытащил, и болтающуюся в ухе серьгу в виде черного креста, которая покачивается в такт его шагам благодаря какой-то драконьей магии, которую мне никогда не постичь.

Коса опускает меня на бетон. Я поспешно поправляю куртку и приглаживаю волосы, пока Ксандер одевается в строгую рубашку, брюки, жилетку и классический пиджак.

Они ведут меня к лифту, и мы спускаемся на несколько ярусов вниз. На одном из верхних этажей Ксандер покидает нас, уходя размашистым шагом и даже не удостоив прощанием.

Двери лифта плавно смыкаются, и мы продолжаем спуск.

— Куда это он? — интересуюсь я.

— Ксандер — финансовый директор «Обители Лили». Ему нужно разобраться с парой вопросов.

— Не думала, что у него подходящий характер для такой бумажной работы, — бормочу я себе под нос.

Уголки его губ едва заметно приподнимаются. В последнее время он стал делать это чаще.

— Вы похожи сильнее, чем тебе кажется. Именно поэтому вы так яростно бесите друг друга.

— Что ты имеешь в виду? — я недоверчиво скрещиваю руки на груди.

Его глаза медленно сканируют мое лицо, пока лифт не останавливается на втором этаже, и Коса выводит меня наружу. В этот поздний час коридор абсолютно пуст, а мягкий, теплый свет ни капли не напоминает привычное, режущее глаза больничное освещение. Он продумал абсолютно каждую деталь.

— Я с самого начала знал, что ты видишь наши воспоминания, Аурелия. Я не понимал, чье это наследие — твоей стороны Костеплета или змеиной сущности, но я знал.

Я застываю как вкопанная:

— Откуда?

Коса лишь пожимает широкими плечами:

— Я чувствовал это по твоей ауре.

— Ты видишь ауры?

— Да. И ты, скорее всего, скоро сможешь.

Теперь, когда я научилась перекидываться в акулу. Но пока ничего подобного я за собой не замечала.

— Это от змеиной стороны, — тихо признаюсь я. — Змеи могут видеть воспоминания своих истинных, а иногда даже их видения из настоящего. Мы не можем этим управлять.

Он делает медленный выдох:

— Там есть весьма дерьмовые воспоминания. Вещи, которые никто не должен видеть. Мне жаль, если⁠…

— Я ничего подобного не видела, — поспешно перебиваю я и коротко описываю те обрывки, что мне открылись: его воспоминание о матери, первый визит в клуб «Жемчужина джунглей», его первое знакомство с Мардуком.

Он заметно расслабляется. Я прекрасно понимаю, чего именно он не хочет мне показывать и почему, и от этих мыслей у меня начинает нестерпимо щипать в глазах.

Коса указывает на карту комплекса, висящую на стене рядом с лифтом.

— Изначально это место планировалось исключительно для морских оборотней, которые застряли здесь вдали от родных мест, но постепенно идея переросла в нечто большее. Сейчас мы принимаем всех оборотней без исключения, а недавно достроили человеческое крыло. Пациенты распределены по отделениям, где упор делается на специфику их заболеваний. Сабрина будет лежать в блоке «Морская звезда».

Морские звезды умеют отращивать новые конечности. Я понимающе киваю, переваривая информацию. Сколько же труда, должно быть, ушло на планирование такого масштабного проекта. В груди разливается законная гордость. Это построила моя пара. Но одна деталь не дает мне покоя:

— Ты правда так это видишь? Океан — твой единственный дом?

В ответ он одаряет меня едва заметным движением губ, которое с натяжкой можно назвать улыбкой:

— Там я обретаю покой. Разве это не то место, которое называют домом?

— И ты назвал лечебницу в честь мамы.

— Да, — тихо отзывается он. — Самый первый блок, который мы возвели, был скорее убежищем для зверей, спасенных из секс-рабства и подпольных питомников для разведения. — Он указывает на другую точку на карте. — Теперь мы называем его блоком «Надежда».

Мое сердце болезненно сжимается.

Он построил место, в котором когда-то отчаянно нуждался сам. Место, где теперь другие сломленные души вроде него могут обрести долгожданный уют и получить помощь, в которой они так отчаянно нуждаются.

Коса поворачивается ко мне с таким видом, словно хочет сказать что-то очень важное. Сердце испуганно прыгает в самое горло. Но он лишь качает головой и протягивает мне руку.

Я неуверенно вкладываю свои пальцы в его ладонь.

Его рука прохладная и намного больше моей. Я покрепче сжимаю ее, и мы в полном молчании идем по коридору, пока не упираемся в массивные стеклянные двери. Табличка над ними гласит: Отделение «Морская ракушка», выведенное милыми голубыми буквами-пузырями.

Коса давит на серебристую кнопку звонка у двери. Голос с той стороны вежливо приветствует его по имени.

— Я ненадолго, с визитом.

— Конечно, конечно, мистер Харкорус.

Двери с тихим щелчком распахиваются.

Нас встречает огромный, сделанный вручную разноцветный плакат, растянувшийся по всей стене. Множество разных рук рисовали здесь красками и цветными мелками морских гадов, океанские волны, а кое-где виднелись надписи на языке морских обитателей.

Мы заходим внутрь и сворачиваем направо в очередной коридор, выкрашенный в жизнерадостный синий цвет. Вот только двери здесь расположены на приличном расстоянии друг от друга, потому что внутри каждой палаты оборудован огромный встроенный трехметровый бассейн. Стоит нам поравняться с комнатами, как в нос бьет отчетливый запах соли. Наконец мы выходим к просторной открытой зоне, большую часть которой занимает полноценный олимпийский бассейн. С одной стороны обустроен пост медсестры, с другой — расставлены диванчики, столы и стулья. Навстречу нам торопливо шагает женщина в медицинской одежде нежно-радужного цвета.

— Уже почти время отбоя, мистер Харкорус, но⁠…

— Я дописал свою книгу, сэр! — раздается громогласный мужской крик со стороны диванов.

Высокий мужчина лет тридцати с седыми волосами, на котором из одежды были только синие пижамные штаны в полоску и перекинутое через шею полотенце, уверенно шагает к нам, сжимая в руке охапку мокрых водорослей.

Медсестра послушно отступает в сторону, наблюдая, как морской оборотень замирает прямо перед нами. Он лучезарно улыбается, демонстрируя два ряда острых, как бритва, зубов. Его бесцветные глаза смотрят в абсолютно разных направлениях — у меня аж голова идет кругом, стоит мне на него взглянуть.

— Я дописал свою книгу, — повторяет мужчина, протягивая свой мокрый комок.

— Вот как? — спокойно отзывается Коса, забирая эту влажную, скользкую жижу.

Оборотень гордо кивает, пока Коса с самым серьезным видом перелистывает слои водорослей, точно страницы настоящей книги.

— И какое же у нее название?

Широко разведя руки в воздухе, словно очерчивая невидимый рекламный щит, мужчина торжественно объявляет:

— «Трактат о безумии».

— Мне нравится. — Коса возвращает водоросли автору.

Тот с благодарностью принимает их обратно, после чего радостно восклицает:

— Ты привел свою Регину!

— Познакомься, это Аурелия. Я показываю ей лечебницу.

Анимус учтиво склоняет голову:

— Мое истинное имя не должно звучать в этом мире, — на полном серьезе заявляет он. — Но сухопутным дозволено звать меня Молот.

Акула-молот?

— Рада знакомству, Молот. — Я дружелюбно улыбаюсь.

— Взаимно, леди Костеплет. О да, — добавляет он, заметив, как моя улыбка на миг гаснет, — до нас здесь тоже доходят слухи!

В этот момент в волосах у его левого плеча замечается легкое шевеление. Я во все глаза пялюсь на розовый пушистый комочек, который осторожно высовывает мордочку, с любопытством глядя на меня бусинками черных глаз.

— Мы тут в порядке эксперимента закрепили нимпинов за некоторыми пациентами, — поясняет Коса. — Мне пришла в голову эта мысль после того, как я увидел твоего Генри.

— У тебя тоже есть нимпин? — восторженно уточняет Молот, аккуратно пересаживая розовый пушок себе на ладони. — Фасолька очень помогает, и она даже умеет плавать!

Я невольно усмехаюсь, услышав кличку:

— Да, есть. Генри — один из моих лучших друзей. Он просто обожает принимать ванну.

Молот так и светится от счастья, поглаживая Фасольку пальцем по голове.

— Правда, скоро нам придется расстаться. Мне пора возвращаться в родной океан, а он там попросту утонет.

— Время ложиться в постель! — возвращается медсестра, держа в руках стакан воды и бумажный стаканчик с таблетками.

— Мой рассол! — облизывается Молот, забирая лекарства. — До свидания, сэр. До свидания, леди Костеплет.

Мы прощаемся, и медсестра уводит Молота дальше по коридору к его комнате.

— Почему он здесь? — тихо спрашиваю я. — Почему кто-то из них вообще решает остаться на суше?

— Молот вырос в неволе, — Коса снова берет меня за руку. — Именно поэтому у него такая хорошая, чистая речь. Он всегда возвращается сюда. Но стоит ему побыть на суше, как у него неизбежно начинается путаница в голове: ему кажется, будто водопроводная вода плетет против него заговоры, и он в ужасе сбегает обратно в море. Паранойя и навязчивые идеи — это классические симптомы запущенного наземного психоза. И этот порочный круг он, возможно, никогда не разорвет. В конце концов, все мы рождаемся на суше. И для того, кто рос обычным человеческим ребенком, бывает крайне тяжело внезапно осознать, что теперь ему жизненно необходимо постоянно находиться в воде. У нас открыто огромное детское отделение для сирот, а также семейные блоки, если родители соглашаются остаться вместе с ними.

— Ты когда-нибудь узнавал, как встретились твои родители? — перевожу я тему.

— Моя мать почти никогда не приходила в сознание, а отец вообще наотрез отказывался об этом говорить. Но из того, что мне удалось состряпать по кусочкам, она сама вышла на сушу, чтобы отыскать его.

Меня буквально мутит от осознания того, что она, ведомая первобытным инстинктом, сама пришла к нему, а этот ублюдок бессовестно ею воспользовался.

— Она могла уйти в любую секунду, — тихо роняет Коса. — Мне потребовалось много времени, чтобы понять: она осталась вовсе не ради своего Рекса. Она осталась ради меня.

В его голосе до сих пор отчетливо слышна вина. Она скрыта глубоко, но я улавливаю ее, словно скрытое течение под толщей воды.

— Она любила тебя, — мягко произношу я.

— Лучше бы не любила, — отрезает он. — Ей не следовало калечить себя только ради того, чтобы быть со мной.

В горле встает горький ком:

— Сомневаюсь, что она хоть о чем-то жалеет.

— Ты не можешь этого знать, Аурелия, — бросает он, давая понять, что тема закрыта.

Мы покидаем отделение и идем дальше по бесконечным переходам, пока Коса намеренно меняет тему разговора, рассказывая о местных исследовательских программах.

— Селеста добровольно жертвует нам слезы феникса, и мы тестируем их в качестве терапии при тяжелых формах посттравматического синдрома и других запущенных расстройствах психики. Я рассудил так: раз они настолько эффективно латают тело, то, возможно, способны исцелить и разум.

— Например, вылечить наземный психоз?

Он на миг умолкает:

— Наземный психоз — это как раковая опухоль, которая пожирает зверя изнутри тем сильнее, чем дольше он находится на суше. От этого нет лекарства.

— Пока нет, — упрямо отрезаю я.

Коса резко останавливает меня. Его глаза буквально прожигают насквозь, намертво приковывая к месту; он крепко перехватывает мой локоть и заговаривает быстро, с глухим нажимом.

— Такие, как Молот, и такие, как я, не созданы для этого мира, Аурелия. Мое сердце бьется ради того, чего оно никогда не сможет достичь. Наши души отчаянно тоскуют по чему-то, что находится совсем рядом, но в то же время бесконечно далеко. Наши глаза слишком яркие. Мы слишком уязвимы над толщей воды. И порой… мы не способны найти спасение даже друг в друге.

С каждым его отчаянным, выстраданным словом у меня в глазах все сильнее разгорается нестерпимое жжение. Он сильнее сжимает мою руку. Не больно, нет, просто ему жизненно необходимо, чтобы я наконец его услышала.

Но я не могу с этим смириться. Мне хочется изо всех сил встряхнуть его и закричать, что он неправ. Мне хочется, чтобы он просто обнял меня, поцеловал и сказал, что все обязательно наладится. Что мы все будем вместе, несмотря ни на что.

— Зачем ты привел меня сюда, Коса? — еле слышно спрашиваю я.

На его скуле испуганно дергается мускул.

— Мне нужно, чтобы ты знала, — медленно, веско произносит он. — Меня не воспитывали честным или порядочным, но внутри меня есть светлая часть. Пусть совсем крошечная, но… она существует. И именно с нее началось все это место. — Та часть, что досталась ему от матери. Вот что он имеет в виду. Его светлая, добрая сторона — это та самая сила, которая теперь пытается забрать его у меня. Сторона, которую он не имеет права потерять. Его глаза, похожие на осколки льда, впиваются в мое лицо. Я отчаянно пытаюсь сморгнуть подступающие слезы, но от этого он начинает всматриваться в меня еще пристальнее. Словно мои слезы вызывают у него искреннее, пугающее удивление.

— Почему ты плачешь, Аурелия? — едва слышно шепчет он.

Я зло обтираю покатившуюся по щеке слезу:

— Сама без понятия.

— Аурелия, я никогда не смогу стать твоим. Мы не можем быть вместе. Не в этой жизни.

— Нет, — выдыхаю я, судорожно комкая пальцами ткань его рубашки. Он привел меня сюда только для того, чтобы убедить, что у нас нет будущего?

— Ты ведь сама это говорила, — шепчет он, накрывая мою ладонь своей тяжелой рукой. — Ты сама сказала, что рядом со мной никогда не будешь в безопасности.

Эти слова эхом доносятся до меня сквозь время. Наш самый первый месяц в академии, когда я толком даже не общалась с ним, а он в открытую угрожал Минни. Он запомнил те слова. Все это время бережно хранил их в самом сердце, точно смертоносный яд.

— Нет, я вовсе не это имела в виду… я же тогда ничего не знала⁠…

— Ты и сейчас ничего не знаешь, Аурелия, — он несильно встряхивает меня за плечи. — Ты не можешь знать.