Чтобы в полной мере оценить силу некоторых возражений, выдвинутых против экспрессивизма, будет полезно в общих чертах описать несколько более конкретных версий этого подхода. Мы воспользуемся этими набросками, чтобы объяснить суть возражений, а затем рассмотрим, как именно экспрессивизм уточнялся и дорабатывался, чтобы их избежать (хотя зачастую это приводило лишь к возникновению новых возражений). Каждая последующая концепция выглядит убедительнее предыдущей, хотя, разумеется, некоторые возражения так и остаются без ответа.
ЭМОТИВИЗМ
Статья Чарльза Стивенсона «Эмотивное значение этических терминов» (1937) и глава 6 книги Альфреда Джулса Айера «Критика этики и теологии» (1936/1946) — два ключевых предшественника современных экспрессивистских теорий. Стивенсон, опираясь на анализ обыденного языка, утверждает, что этические слова используются главным образом для излияния чувств, создания настроения и побуждения людей к действию, а не для фиксации, прояснения и передачи убеждений. Базовая идея Айера заключается в том, что этические утверждения следует рассматривать не как попытки констатировать факты, а скорее как инструменты для выражения эмотивных реакций на факты (или, по крайней мере, на то, что мы принимаем за факты). Поскольку не вполне ясно, классифицировать ли Стивенсона как протоэкспрессивиста или проторелятивиста, здесь мы сосредоточимся на Айере.2
На самом деле Айер утверждает, что этические слова, такие как «хороший» и «правильный», имеют как минимум два применения. Во-первых, они используются для описания морали различных человеческих сообществ; во-вторых, для выражения собственных мнений о том, что хорошо или правильно. Согласно Айеру, утверждения с этическими словами, используемыми первым способом, представляют собой социологические описания, а не выражения нормативных суждений. Мы можем сказать что-то вроде: «В Саудовской Аравии неправильно, если мусульманки не носят головной платок в общественных местах», не имея в виду осудить мусульманок в Саудовской Аравии, которые не носят платок, а скорее описывая моральные устои саудовского общества. Напротив, Айер считал, что утверждения с этическими словами, используемыми вторым способом, не являются ни описаниями моральных устоев, ни даже описаниями наших собственных моральных устоев. Скорее, они представляют собой прямое выражение эмоций, составляющих эти устои. Например, если человек просто говорит: «Воровство — это неправильно», то, с точки зрения Айера, это выражает его негативное отношение к воровству, а не описывает само воровство или даже его отношение к воровству.
Один из способов облегчить понимание этой теории — представить её как теорию этического языка «фу/ура!» (boo/hooray! theory). Айер полагает, что когда мы говорим, будто что-то является неправильным или плохим, мы не описываем его как обладающее определенным свойством, а выражаем свое негативное отношение к нему — словно освистываем его. И, аналогично, он считает, что когда мы называем что-то правильным или хорошим, мы не описываем его как обладающее неким свойством, а выражаем по отношению к нему положительную эмоцию — словно восклицаем «ура» в его адрес.
Вопрос 2: В чем разница между тем, чтобы описывать собственное чувство, и тем, чтобы выражать его?
Аргументация Айера в пользу этого взгляда имеет четыре примечательные особенности.
Во-первых, он утверждает, что моральные разногласия бессмысленны, если только они не исходят из предпосылки общих ценностей. Его идея состоит в том, что существует множество этических дискуссий, в которых собеседники разделяют общие этические взгляды. Например, они оба согласны с тем, что экономические условия, обрекающие людей на крайнюю нищету, этически неприемлемы. При наличии таких общих этических ценностей, по его мнению, между ними может возникнуть подлинный спор по какому-то связанному вопросу — например, о том, является ли конкретная государственная политика плохой с этической точки зрения. Однако, согласно Айеру, это разногласие, вопреки видимости, не сводится к этическому разногласию. Напротив, он утверждает, что это фактический спор о том, какие следствия вытекают из их общих ценностей в отношении бедности. Если бы стороны спора не разделяли эти ценности, то, по его мнению, спорить им было бы глупо. Соответственно, он настаивает на том, что подлинно этических разногласий не существует. Кажущиеся этические разногласия — это либо фактические споры на фоне общих ценностей, либо попросту случаи, когда люди не разделяют этические ценности друг друга.
Во-вторых, Айер утверждает, что философам морали особо нечем заняться. Он полагал, что у разных людей разные ценности (о чем нам может поведать любой антрополог или социолог), и все, что остается делать философу морали, — это констатировать, что этические слова не имеют фактического значения. Оставшаяся задача по описанию различных чувств, для выражения которых используются этические слова, по мнению Айера, относится к сфере психологии, а не философии.
В-третьих (и это самое известное его утверждение), он заявляет, что этические высказывания «...не подпадают под категорию истины и лжи» (1936/1946, 108). На современном философском жаргоне он предполагает, что они не являются истинностно-оцениваемыми, то есть к ним неприменимы понятия истины или лжи. Его идея заключается в том, что поскольку этические высказывания выражают эмотивные установки, а не описывают факты, о них нельзя в строгом смысле сказать, истинны они или ложны.
В-четвертых, и это тесно связано с предыдущим, Айер утверждает, что этические предложения не выражают пропозиций, а обладают лишь эмотивным значением, не имея того типа значения, которое обычно связывается с фактологическими предложениями.3
Как я объясню далее, эти четыре поразительных постулата эмотивизма Айера определили направление критики экспрессивизма: так или иначе, последующие экспрессивисты пытались показать, что базовый экспрессивистский подход — фокус на том, что этические утверждения выражают, а не на том, что они репрезентируют, — вовсе не вынуждает их соглашаться с его контринтуитивными выводами.
Ключевое положение: Эмотивизм — это ранняя и крайняя форма экспрессивизма, которая трактует этические высказывания по модели возгласов «фу» и «ура».
РАЗНОГЛАСИЕ И ПРЕСКРИПТИВИЗМ
Вопреки утверждениям Айера, на интуитивном уровне, безусловно, кажется, что подлинные этические разногласия существуют. Достаточно вспомнить, насколько разные мнения могут быть у ваших друзей и членов семьи об этической ответственности компании Facebook, о правах трансгендерных людей и пространствах исключительно для женщин или о моральной стороне употребления мяса. Кроме того, по-видимому, существуют глубоко укоренившиеся культурные различия, которые заставляют одни группы людей поддерживать определенные государственные меры, а другие — прямо противоположные. Достаточно посмотреть, как обозреватели обсуждают все «за» и «против» национального референдума, или послушать политические дебаты в преддверии общенациональных выборов.
Айер попытался бы объяснить видимость этого этического разногласия через разногласие по какому-то лежащему в его основе фактическому вопросу. Кто-то может основывать свои возражения против законов, разрешающих гендерное самоопределение, на убеждении, что эти законы приведут к росту числа случаев сексуального насилия в общественных туалетах. Оппонент, выступающий в защиту законов о гендерном самоопределении, мог бы признать, что если бы эти представления о сексуальном насилии в общественных туалетах соответствовали действительности, то законы действительно были бы плохими. Однако второй человек, скорее всего, не согласен с первым именно по этим фактическим вопросам. Следовательно, в той мере, в какой кажущееся этическим разногласие между этими двумя людьми по поводу гендерного самоопределения основано главным образом на разнице в факческих мнениях о вероятных последствиях законов, описание ситуации, предложенное Айером, выглядит довольно убедительно. Их «этическое разногласие» на самом деле представляет собой спор о лежащем в его основе фактическом вопросе.
Однако если вы когда-либо спорили с кем-то, кто не согласен с вами по поводу гендерного самоопределения или любой другой острой этической темы, у вас наверняка складывалось впечатление, что даже после прояснения всех фактических разногласий вы все равно остались бы при своем мнении. Кажется, что ценности некоторых людей фундаментально отличаются от наших. И если это так, то, по-видимому, действительно могут существовать подлинно этические разногласия, что является серьезной проблемой для любой концепции, которая — как, судя по всему, и эмотивизм Айера — подразумевает, что они невозможны.
Вопрос 3: Какой из следующих вопросов является фактическим, а не моральным: [i] являются ли оскорбительными определенные символы, такие как флаг Конфедерации или свастика; (ii) ведет ли всеобщий доступ к первичной медико-санитарной помощи к более низким общим расходам на здравоохранение, чем системы частного страхования; (iii) является ли смертная казнь эффективным средством сдерживания тяжких преступлений?
Основная реакция экспрессивистов на возражение о разногласиях заключается в том, чтобы отказаться от предположения Айера, будто этические утверждения выражают всего лишь чувства — установки, которые два человека могут не разделять, но о которых они не могут разумно спорить. Современные экспрессивисты утверждают, что существуют и другие способы не соглашаться друг с другом, помимо наличия несовместимых убеждений. Стивенсон — один из ранних сторонников этой идеи; он обращается к понятию «разногласие в установках». Например, если вы предпочитаете пойти поужинать куда-нибудь, а я предпочитаю остаться ужинать дома, то в определенном смысле наши разногласия заключаются в предпочтениях: мы не можем оба получить то, что предпочитаем. (Важно, что это предпочтения относительно того, что делаем мы сами.) Подобным образом представьте, что ваша мать говорит вам: «Купи своей несчастной тете подарок на день рождения!», а отец возражает: «Нет, не делай этого! Ей все равно не понравится». Очевидно, что мать и отец разошлись в том, что именно они велели вам делать. Невозможно выполнить оба их приказа. В данном случае мы имеем дело с разногласием в предписании, а не с разногласием в убеждении.
Осознавая важность предписаний для объяснения этического мышления и дискурса, Р. М. Хэар (1952) защищает прескриптивизм как теорию этического языка. Это еще одна форма экспрессивизма. Основная идея состоит в том, чтобы трактовать этические высказывания подобно командам — как предписывающие, а не описывающие. Но Хэар утверждает, что они отличаются от обычных команд, поскольку воплощают в себе «универсализированное предписание», то есть такое предписание, которое должно распространяться на всех, кто находится в схожих обстоятельствах.
С помощью широко обсуждаемого мысленного эксперимента — примера с миссионером и каннибалами — Хэар доказывает, что у экспрессивизма есть объяснение подлинного этического разногласия, которое на самом деле лучше, чем у репрезентационалистских теорий. В этом примере он предлагает нам представить миссионера, который высадился на далеком острове, имея при себе словарь для перевода местного языка на английский. Наблюдая за тем, какие вещи местные жители называют «хорошими» (на своем языке), миссионер замечает две особенности. Во-первых, они, по-видимому, одобряют вещи, которые называют «хорошими», стремятся к ним и поощряют их. Во-вторых, класс вещей, которые они называют «хорошими», радикально отличается от класса вещей, которые назвал бы «хорошими» миссионер. Местные жители считают хорошими людей смелых и собирающих множество скальпов, тогда как он считает хорошими людей кротких и мягких.
Хэар утверждает: если бы мы полагали, будто слово «хороший» описывает вещи как обладающие свойством «быть хорошим», нам пришлось бы сделать вывод, что слово «хороший» в устах миссионера и соответствующее слово в устах каннибала просто имеют разные значения. Это похоже на то, как британцы используют слово «football» для обозначения игры в круглый мяч, в который играют преимущественно ногами, а американцы используют это же слово для обозначения игры в продолговатый мяч, который чаще всего носят и бросают руками. Если они применяют это слово к разным вещам, то не потому, что они не согласны друг с другом, а просто потому, что используют его в разных значениях.
Однако Хэару представляется вполне очевидным, что миссионер и каннибалы действительно расходятся во мнениях касательно использования слова «хороший». Исходя из этого, он утверждал, что их спор не может касаться того, обладают ли смелость и коллекционирование скальпов свойством «быть хорошим». Напротив, это должно быть разногласие в установках и предписаниях. Мы могли бы сказать, что каннибалы предпочитают, чтобы люди были смелыми и собирали скальпы, и, используя слово «хороший» для выражения этого предпочтения, они формулируют (с точки зрения Хэара) универсализированное предписание действовать смело и собирать множество скальпов; миссионер же предпочитает нечто несовместимое с этим и, используя термин «хороший» для выражения этого предпочтения, формулирует (опять же, согласно Хэару) универсализированное предписание поступать иначе.
Если такой анализ примера кажется вам убедительным, то вы, возможно, склонитесь к согласию с Хэаром в том, что этический язык является прескриптивным. Более того, в таком случае вы можете вместе с Хэаром утверждать, что этическое разногласие является подлинным, однако это разногласие в установках/предписаниях, а не в убеждениях. Таким образом Хэар избегает одного из главных возражений против той формы экспрессивизма, которую предлагал Айер.
Однако другие философы сомневались в том, что этические высказывания и предписания — это одно и то же. Например, кто-то может сказать, что было бы хорошо, если бы людей в мире стало меньше (поскольку это снизило бы нагрузку, которую человечество оказывает на окружающую среду). Это похоже на этическое высказывание, но не очевидно, что оно содержит какое-либо конкретное предписание. (Оно уж точно не предписывает стерилизовать огромное количество людей.)
БЛЭКБЕРН И ГИББАРД О СЕРЬЕЗНОМ ОТНОШЕНИИ К ЭТИКЕ
Чтобы наметить путь развития для экспрессивистов, давайте теперь обратимся к идее Айера о том, что в моральной философии не так много осмысленной работы, поскольку язык морали в действительности служит выражением чувств, а не способом сообщать о фактах. Можно представить, что когда он ее высказал, моральные философы не пришли в восторг! И, судя по всему, нет никаких причин, по которым экспрессивист обязан разделять эту идею.
Еще со времен Юма мы знакомы с идеей о том, что некоторые наши мысли и рассуждения поначалу могут казаться репрезентирующими реальность, даже если на самом деле они предполагают своего рода проецирование наших собственных установок на эту реальность. Используя образное выражение Юма, мы «золотим и окрашиваем» реальность своими чувствами. Например, пока мы еще не занимаемся философией, может показаться, что рожок бельгийского шоколадного мороженого обладает (среди прочего) двумя следующими свойствами: он заморожен и он очень вкусен. Однако по размышлении мы начинаем видеть разницу. Замороженность мороженого — это результат микрофизических взаимодействий его атомарных частиц; это свойство сохранилось бы и в отсутствие разумных существ, способных его оценить. Но его «вкусность», по-видимому, является — хотя бы частично — чем-то, что мы сами проецируем на мороженое. В самом деле, нетрудно представить человека, который находит бельгийское шоколадное мороженое отвратительным, а не вкусным. Является ли оно действительно вкусным или отвратительным? Наверное, «на самом деле» ни тем, ни другим. Это отличается от вопроса о том, является ли оно действительно замороженным или жидким. И все же имеет смысл беспокоиться о том, какие вещи вкусны, а какие отвратительны. В конце концов, тот факт, что их приятный или неприятный вкус частично «позолочен и окрашен» нами, не меняет того факта, что мы находим их вкусными или отвратительными, что сопряжено с получением удовольствия или неудовольствия при их потреблении.
Вопрос 4: Какие из следующих вариантов можно считать вероятными кандидатами на роль свойств, которые мы проецируем на реальность, в отличие от тех, которые мы обнаруживаем в ней независимо от нашей склонности «золотить и окрашивать»: [i] юмор в шутке, (ii) расстояние между Нью-Йорком и Сиднеем, [iii] температура земной атмосферы и (iv) красота современного искусства?
Существует два способа, с помощью которых экспрессивисты используют эту идею для разработки версии своей концепции, отвергающей утверждение Айера о том, что моральная философия по большей части бессодержательна. Во-первых, Саймон Блэкберн (1984) выступает обосновывает проективистскую форму экспрессивизма. Согласно этой точке зрения, наши этические оценки включают в себя проецирование наших ценностей на окружающий мир. По его мнению, мы поступаем так, поскольку это способствует координирующей функции этического мышления и дискурса. Если вместо того, чтобы видеть в этике лишь простые выкрики «фу» и «ура», мы будем рассматривать ее как «золочение и окрашивание» реальности — как ради нашего собственного практического размышления, так и для влияния на других людей, — мы начнем понимать, как этический дискурс влияет на действия и предпочтения внутри нашего морального сообщества.
Во-вторых, Аллан Гиббард (1990) предлагает версию экспрессивизма, которую он называет норм-экспрессивизмом. Согласно этой точке зрения, делая этические заявления, мы выражаем свою приверженность системам норм или общих правил. Таким образом, его предположение состоит в том, что эта приверженность служит руководством к действию, сочетаясь с конкретными убеждениями о том, какова реальность. (Это ответ на поднятый ранее вопрос о том, какое именно подобное желанию состояние ума выражается этическими высказываниями.) Гиббард утверждает, что социальная полезность приверженности схожим правилам совместной жизни дает веские эволюционные основания полагать, что у людей должен был развиться способ заявлять о своей приверженности нормам. Это обеспечило бы удобное средство для согласования базовых правил поведения. И это представляется крайне важным для поиска способов совместного существования и его совершенствования посредством непрерывного диалога и коллективного практического обсуждения.
Таким образом, в ранних работах как Блэкберна, так и Гиббарда мы видим возможность приемлемого для экспрессивистов объяснения того, почему моральная философия очень важна. И дело вовсе не в том, что она стремится к правильному репрезентированию некоторой объективной сферы реальности. Этика отличается от физики. Этическая дискуссия — это пространство, где мы выражаем свои ценности и приверженности, чтобы координировать и совершенствовать способы совместной жизни. Более того, до тех пор, пока мы рассматриваем эти ценности и приверженности как нечто предназначенное для групп людей, а не для отдельных индивидов, у этих экспрессивистов будут ресурсы и для решения проблемы разногласий, обсуждавшейся ранее.
Тем не менее, идеи проективизма и норм-экспрессивизма о том, что именно выражают этические высказывания, оставляют без ответа некоторые важные вопросы, касающиеся этического языка. К ним мы и обратимся далее.
ИСТИННОСТНАЯ ОЦЕНИВАЕМОСТЬ И КВАЗИРЕАЛИЗМ
Мысль о том, что в этике нет объективной истины, а есть лишь мнения, весьма распространена. Однако предположение Айера о том, что этические предложения вообще не подлежат истинностной оценке, по-прежнему вызывает серьезные возражения со стороны философии языка, связанные с тем, как мы используем слово «истина» (или «истинный») и родственные ему понятия в повседневном этическом дискурсе. Достаточно рассмотреть следующие мини-диалоги:
(А) Лгать — это неправильно.
(Б) Это правда, но в данном случае речь идет о том, чтобы не говорить всей правды, а не о лжи.
(В) Пытки допустимы в крайних обстоятельствах.
(Г) Нет, твои убеждения касательно пыток ложны. На самом деле пытки всегда неправильны.
Это вполне обычные слова. Но если Айер прав и этические предложения вообще не способны быть истинными или ложными, то каким образом реплика Б «Это правда» может иметь смысл? И если этические утверждения выражают некогнитивные установки, а не убеждения, разве не должно казаться бессмыслицей слова Г о том, во что В верит касательно пыток? Более того, если этических фактов не существует, как могут пытки на самом деле всегда быть неправильными?
Даже если вы склонны согласиться с тем, что этическая мысль и дискурс скорее «золотят и окрашивают» реальность, нежели отображают её, вас должна беспокоить способность экспрессивизма объяснить эти элементы обыденного этического дискурса. Использование слов «истинно», «верит» и «факт» в сочетании с этическими утверждениями вовсе не кажется бессмысленным.
Более того, экспрессивисты часто заявляют, что предлагают более благожелательную интерпретацию обыденного этического дискурса, нежели сторонники теории ошибок. Однако, если экспрессивисты не смогут легитимировать использование слова «истинно» и родственных ему понятий в рамках этики, то получится, что они избегают признания ошибочным обыденного употребления этических терминов лишь за счет того, что объявляют ошибочным обыденное употребление таких слов, как «истинно», «верит» и «факт». А это все равно было бы не слишком благожелательно.
QU5: Что значит сказать, что этические предложения истинностно-оцениваемы?
Блэкберн (1984, 1993) первым предложил ответ на это опасение, ставший стандартным среди современных экспрессивистов. Он доказывает, что трудность кроется не в экспрессивистском взгляде на этические термины, а в распространенном допущении, которое философы делают в отношении слов «истинно», «верит», «факт» и родственных им понятий. Это допущение состоит в том, что они применимы только к тем областям дискурса и мысли, которые носят репрезентативный характер. Данное допущение восходит к корреспондентской теории истины, согласно которой пропозиция истинна в том и только в том случае, если она соответствует реальности. Что немаловажно для целей Блэкберна, это весьма спорный взгляд на природу истины.
Конкурирующей точкой зрения является минималистская теория истины, согласно которой предикат истины — это всего лишь своего рода лингвистический или логический инструмент, позволяющий нам рассуждать о (возможных) утверждениях или убеждениях, с которыми мы соглашаемся. Например, минималисты утверждали бы, что мы знаем об истине абсолютно всё, если знаем, что всегда можно осуществить переход от p к «p истинно» и наоборот. То есть человеку нет нужды знать что-либо о том, какие именно предложения претендуют на отображение возможного устройства реальности, как нет и необходимости в теории о том, каким образом те или иные предложения соответствуют реальности. Это важный ресурс для таких экспрессивистов, как Блэкберн. Минимализм позволяет им отвергнуть неправдоподобную версию этого взгляда, предложенную Айером, и признать, что этические предложения истинностно-оцениваемы, даже если они не отображают реальность.
Точно так же мы могли бы подумать, что слово «верит» указывает на ментальное состояние, которое определенным образом представляет реальность, подобно маленькой картинке в чьей-то голове. Но если вместо этого мы будем считать, что оно указывает на любое ментальное состояние, задействованное в искреннем высказывании или согласии с утверждением, то у экспрессивистов не будет причин заявлять, что ментальные состояния, выражаемые этическими высказываниями, не являются убеждениями. Кроме того, судя по всему, мало разницы между тем, чтобы верить или говорить, к примеру, что истинно, будто пытки — это неправильно, и верить или говорить, что это факт, будто пытки — это неправильно. Таким образом, минимализм в отношении «истины» и «убеждения», похоже, подкрепляет и минимализм в отношении «факта».
Вы, вероятно, уже понимаете, к чему всё ведёт. Похоже, что, приняв минимализм в отношении «истины», «убеждения», «факта» и любых других родственных понятий, экспрессивисты могут снять те опасения, которые порождали приведенные ранее мини-диалоги. Блэкберн называет это направление мысли истоком квазиреализма. Это программа возвращения экспрессивистам права использовать такие термины, как «истинно», «верит» и «факт», которые прежде считались исключительным уделом одних лишь реалистов. Полученная в итоге экспрессивистская позиция является квазиреалистической в том смысле, что она без колебаний признаёт истинностную пригодность этических высказываний и то, что они выражают этические убеждения, которые действительно могут быть истинными, но затем объясняет, почему это не обязывает экспрессивистов принимать реализм. Отвергая корреспондентскую теорию истины, экспрессивисты могут избежать вывода о том, что этические суждения не способны быть истинными или ложными либо не выражают убеждений о фактах.
Ключевой момент: Минималистская теория истины позволяет экспрессивистам-квазиреалистам утверждать, что этические высказывания истинностно-оцениваемы, не подрывая при этом их приверженности тезису, согласно которому этические высказывания не отображают реальность.
Даже если вы готовы зайти с экспрессивистами так далеко, вас всё равно может беспокоить, что данная позиция по-прежнему влечет за собой вывод, будто правильное и неправильное зависит от того, что именно мы считаем правильным и неправильным. Как мы увидим в главе 7, некоторые метаэтики принимают ту или иную форму этого утверждения о зависимости этики от сознания. Однако продолжение квазиреалистической программы для таких экспрессивистов, как Блэкберн, отчасти состоит в том, чтобы доказать: как только они завоюют право использовать в этическом дискурсе такие понятия, как «истинно», «верит» и «факт», ничто не помешает им отрицать тезисы о зависимости морали от сознания. Рассмотрим, например, следующий мини-диалог:
(А) Пытать людей — это неправильно.
(Б) Конечно, но это не было бы неправильным, если бы мы этого не осуждали.
(А) Нет, это неверно; даже если бы мы одобряли пытки, они всё равно были бы неправильными.
Экспрессивисты хотят иметь возможность согласиться с тем, что говорит А. Но как они могут это сделать, если считают первое заявление А в первую очередь выражением оценочной установки? Всё потому, что они будут настаивать: второе заявление А также является выражением оценочной установки. Это нечто вроде выражения негативной оценки возможного положения дел, при котором все мы не осуждали бы пытки.
Но теперь вы можете задаться вопросом: чем же это отличается от морального реализма? Как я уже упоминал в главе 1, не совсем ясно, как нам следует характеризовать реализм. Там я предложил использовать в качестве первого приближения определение его как взгляда, согласно которому этические факты существуют объективно — то есть являются частью самой ткани реальности. Однако я упомянул (в примечании 1), что это определение неточно, поскольку некоторые философы могут сказать, например, что объективным фактом является то, что пытки — это неправильно, но при этом отрицать, что, говоря это, они метафизически характеризуют саму реальность. Философы, которых я имел в виду, включают экспрессивистов-квазиреалистов, таких как Блэкберн и Гиббард. Их минималистские позиции в отношении «истины», «убеждения» и «факта» позволяют им высказываться об этических фактах, явно не принимая на себя обязательств признавать этические факты частью полной и окончательной метафизической картины реальности. Если мы хотим продолжить традицию и охарактеризовать их точку зрения как форму этического антиреализма, нам нужно будет переопределить моральный реализм как взгляд, согласно которому полная и исчерпывающая метафизическая картина реальности включает в себя этические факты.
Тем не менее, перед Квазиреализмом по-прежнему стоят две важные проблемы. Во-первых, если мы выберем «путь минимализма» в отношении «истины», «убеждения» и «факта», где нам остановиться? Эти понятия кажутся тесно связанными с такими понятиями, как «референция», «свойство», «репрезентация» и «объективность». И если мы примем минимализм в отношении всех этих терминов, у нас может не остаться надежного способа провести различие между экспрессивизмом и реализмом. Во-вторых, даже неясно, работает ли этот «минималистский ход» для всех элементов обыденного этического дискурса, который мог бы подтолкнуть нас к мысли о нем как о репрезентативном. Совершенно естественно сказать что-то вроде: «Я знаю, что мне следует беречь электроэнергию, но всегда забываю выключить свет». Но как можно заявлять о наличии этического знания, если экспрессивист прав в том, что суждение человека о том, что ей следует беречь энергию, не является репрезентацией реальности? Независимо от отношения к минимализму, большинство концепций пропозиционального знания требуют наличия некоторого факта, что-p, который отслеживается тем, о ком говорят, что он знает, что-p. Но экспрессивисты, судя по всему, не имеют возможности апеллировать к следящей концепции этического знания, поскольку они являются антиреалистами в вопросах этики.
ФРЕГЕ — ГИЧ
Обратимся теперь к самой известной проблеме, с которой сталкивается экспрессивизм. В философии языка широко распространено мнение, что значение целого предложения является функцией значений его частей и способа их соединения. Затем это значение предсказуемым образом взаимодействует с контекстом, в котором предложение используется для высказывания, что облегчает нормальное языковое общение. Это допущение о композициональности кажется единственной правдоподобной основой для объяснения поразительной быстроты, с которой люди осваивают свой первый язык, и того, как легко мы понимаем бесконечное множество новых предложений. Если это верно, то должен существовать некий стабильный содержательный вклад, который любая часть предложения вносит в значение всех предложений, в которых она фигурирует.
Например, рассмотрим предложения «Розы красные» и «Пожарные машины красные». Оба они содержат слово «красный». Таким образом, согласно допущению о композициональности, в обоих случаях, вероятно, присутствует нечто общее — значение слова «красный», — которое это слово систематически вносит в значение целых предложений, в которых оно встречается. Разумеется, эти предложения часто используются в разных контекстах, где говорящие преследуют различные коммуникативные цели, но важно то, что существует нечто абстрактное, что знает носитель английского языка, когда знает значение такого слова, как «красный». То же самое относится и к другим словам в этих предложениях (и в любом другом предложении, которое мы способны понять). Если это так, мы можем представить процесс усвоения языка как усвоение конечного числа значений слов и конечного числа принципов объединения этих значений в бесконечное количество осмысленных целых предложений. Эта базовая идея лежит в основе большей части современной семантики.
К сожалению, значительная часть современной семантики уже вступает в противоречие с ранними версиями Экспрессивизма, такими как эмотивизм Айера. Это было впервые независимо отмечено Джоном Сёрлом (1962) и Питером Гичем (1965) и основывается на положении, сформулированном Готлобом Фреге; это явление получило название Проблема Фреге — Гича. Суть замечания Фреге заключается в том, что простые предложения могут встречаться в более сложных контекстах, например, под отрицанием («Неверно, что...»), в вопросе («Верно ли, что...?»), в отчете о пропозициональной установке («Сара верит/сомневается, что...») или в антецеденте либо консеквенте условного предложения («Если..., то...»). И Сёрл с Гичем бросают вызов экспрессивисту: объяснить значение этических терминов, когда они встречаются в подобных сложных лингвистических контекстах.
Чтобы понять суть этого возражения, предположим ради аргументации, что следующие простые этические предложения не имеют фактического значения и (как полагал Айер) выражают лишь негативное моральное чувство:
«Мучить кошек — это неправильно».
«Заставлять младшего брата мучить кошек — это неправильно».
QU6: Как бы мы могли перевести эти два утверждения на язык «фу» и «ура»?
Затем спросите себя, что сказал бы эмотивист о значении более сложных предложений, которые включают в себя эти предложения в качестве составных частей. Например, рассмотрим следующее условное предложение:
«Если мучить кошек — это неправильно, то заставлять младшего брата мучить кошек — это неправильно».
Не похоже, чтобы эмотивные «значения» простых предложений могли быть тем содержанием, которое эти предложения привносят в более сложное условное предложение. Ведь вовсе не обязательно испытывать какое-либо негативное моральное чувство по отношению к мучению кошек, чтобы согласиться с условным предложением. Тот, кто утверждает условное предложение — если p, то q, — может оставаться нейтральным в отношении каждого из его компонентов. Например, можно последовательно утверждать: «Если мучить кошек — это неправильно, то заставлять младшего брата мучить кошек — это неправильно», но при этом: «Мучить кошек — это не неправильно».
Гич подчеркивал это соображение, утверждая, что экспрессивистам приходится трактовать то, что кажется очевидно правильным логическим выводом, как ошибку эквивокации. Этот очевидно правильный вывод выглядит следующим образом:
(1) Мучить кошек — это неправильно.
(2) Если мучить кошек — это неправильно, то заставлять младшего брата мучить кошек — это неправильно.
(3) Следовательно, заставлять младшего брата мучить кошек — это неправильно.
Идея Гича заключалась в том, что, по мнению экспрессивистов, простое предложение в (1) имеет эмотивное значение в силу выражения негативного морального чувства. Но, как мы только что видели, они должны считать, что антецедент условного предложения в (2) имеет какое-то другое значение. Отсюда следует, что тот, кто делает вывод из этих предложений и приходит к заключению (3), допускает эквивокацию в ходе аргументации. Но в данном рассуждении явно происходит не это.
Ввиду такого способа постановки вопроса во многих ответах экспрессивистов на проблему Фреге — Гича предпринимались попытки обосновать правомерность перехода от (1) и (2) к (3), а также аналогичных ему умозаключений. Например, некоторые авторы вслед за Хэаром придерживаются идеи, что этические предложения передают своего рода предписания, и отмечают, что у предписаний есть независимо обоснованные логические свойства. Возможно, тот, кто утверждает (1) и (2), тем самым связывает себя предписанием, содержащимся в (3) (хотя и не вполне очевидно, в чем именно это предписание заключается).
Другие, например Блэкберн, предполагают, что условные этические предложения используются для выражения отношения высшего порядка к одновременному обладанию двумя отношениями низшего порядка. Идея состоит в том, что предложение (2) выражает нечто вроде неодобрения в адрес любого, кто испытывал бы негативное чувство, выраженное в (1), но в то же время не испытывал бы негативного чувства, выраженного в (3).
Третьи, такие как Гиббард, разрабатывают более сложные экспрессивистские концепции, согласно которым содержание этических предложений может быть представлено как сочетание фактологических обязательств и обязательств по планированию, где логические ограничения на планирование помогают объяснить обоснованность вывода, рассмотренного Гичем. А совсем недавно Блэкберн развил еще один взгляд, согласно которому логические связки помогают отслеживать то, каким образом различные утверждения обязывают нас к другим утверждениям, иногда «привязывая нас к древу» других обязательств — будь то оценочных или фактических.
Вместо того чтобы обсуждать все тонкости каждого из этих предложений, я хочу завершить этот раздел замечанием, что осмысление обоснованности вывода Гича — это не единственная проблема в данном случае. Основная трудность состоит в том, как именно экспрессивисты могут разработать такую теорию содержания предложений, при которой этическое предложение трактовалось бы как имеющее одно и то же содержание независимо от того, утверждается ли оно само по себе или встраивается в более сложную языковую конструкцию. Посмотрите хотя бы на то, как мы могли бы встроить приведенные выше простые этические предложения под действие предикатов «Сомнительно, что...» или «Может оказаться, что...». Поскольку мы можем встроить в эти контексты и любое другое повествовательное предложение, принцип композициональности настойчиво подталкивает нас к мысли, что должно существовать некое единообразное объяснение значений предложений, встраиваемых подобным образом. Общепринятая трактовка в философии языка состоит в том, что повествовательные предложения (как этические, так и неэтические) выражают пропозиции, и эти пропозиции остаются неизменными как в простых, так и во встроенных контекстах. Как следствие, значительная часть недавних исследований в области экспрессивизма посвящена вопросу о том, может ли он признать наличие таких пропозиций для этических предложений, не отказываясь при этом от противопоставления, которое он пытается провести между этическими предложениями и предложениями, репрезентирующими реальность, а если нет — способен ли он предложить какую-то общую альтернативу, применимую как к этическим, так и к неэтическим случаям.
МОТИВАЦИОННЫЙ ИНТЕРНАЛИЗМ
Мы увидели, как Айер принимает четыре спорные идеи, которые, по всей видимости, вытекают из его эмотивистской теории этического дискурса: отсутствие подлинных этических разногласий, отсутствие чего-либо серьезного, что могли бы открыть этики, неспособность этических утверждений обладать истинностным значением и наличие у этических утверждений исключительно эмотивного значения. Последующие экспрессивисты отвергают одну или несколько из этих идей, все же пытаясь удержать мысль о том, что функция этического дискурса заключается в выражении мотивационных установок, а не в описании реальности.
Прежде чем глава завершится, я хочу упомянуть еще одно последнее возражение, касающееся аргумента в пользу экспрессивизма, основанного на мотивационном интернализме. Эта доктрина, напомню, заключается в том, что этические мысли могут мотивировать к действию (хотя и не всегда безошибочно) без помощи какого-либо иного, подобного желанию, психического состояния. Некоторые метаэтики опасаются, что это не слишком надежная опора в аргументации в пользу экспрессивизма, и если она рухнет, то и вся теория развалится.
Почему мы можем скептически относиться к мотивационному интернализму? На протяжении всей истории философы ломали голову над феноменом акразии, задаваясь вопросом, как можно считать, что должен совершить ϕ, но тем не менее не совершить ϕ. Действительно, представляются возможными даже сильные формы этого феномена: когда человек считает, что должен совершить ϕ, и формирует твердое намерение совершить ϕ, но, когда приходит время для выполнения ϕ, воля ослабевает. Иными словами, не меняя своего мнения по этическому вопросу, человек тем не менее в данный момент не испытывает никакой мотивации к совершению соответствующего действия.
Ведется немало споров о том, действительно ли это возможно. Но если это так, то это, по-видимому, ставит под удар позицию экспрессивистов, согласно которой этические мысли тождественны подобным желанию установкам. Ведь подобные желаниям установки мыслятся как именно тот тип состояний, который необходим в психике человека для мотивации; как же тогда можно одновременно обладать ими (считая, что должен совершить ϕ), и в то же время не обладать ими (страдая от акразии)? К примеру, мы можем представить человека в состоянии глубокой депрессии — настолько тяжелой, что он утратил всякий оценочный аффект. Пока такой человек все еще способен делать этические утверждения, с точки зрения экспрессивистов, функция этих утверждений состоит в выражении оценочных установок. Но, согласно допущению, у человека в депрессии таких установок нет. Это кажется проблемой для экспрессивистской теории. Оценивая, насколько убедительным вам кажется это возражение, стоит задуматься о том, что именно имеют в виду экспрессивисты, когда утверждают, что этические высказывания «выражают» оценочные установки.