Не так уж много людей готовы согласиться с теорией ошибок. Простейшая причина этого заключается в том, что они твердо убеждены: их самые глубокие этические убеждения не ошибочны. К примеру, они считают, что геноцид — это неправильно, а благотворительность — это хорошо и так далее. Позиция же сторонника теории ошибок подразумевает, что все эти убеждения ложны, поскольку они основаны на метафизической ошибке. Конечно — может кто-то подумать, — никакой теоретический аргумент в метаэтике не способен убедить нас в том, что геноцид — это не плохо, а благотворительность — это не хорошо!
При оценке этого возражения важно избежать одной распространенной ошибки. Действительно, сторонники теории ошибок отрицают, что геноцид объективно неправилен, а благотворительность объективно хороша, но это вовсе не значит, будто они считают геноцид объективно правильным, а благотворительность — объективно плохой. Дело в том, что они вообще отрицают наличие у поступков каких-либо подобных этических свойств. Тем не менее сторонники теории ошибок обычно разделяют наши моральные чувства. То есть они находят геноцид отвратительным, благотворительность — похвальной и так далее. Они не аморальны и в целом не более порочны в нравственном отношении, чем все остальные. Поэтому нам не следует путать наши чувства по поводу таких вещей, как геноцид и благотворительность, с доводами против теории ошибок.
И все же позиция сторонника теории ошибок, кажется, вступает в резкое противоречие с обыденным дискурсом. Если бы мы действительно пришли к мысли, что многое из того, что мы говорим о вещах определенного рода, ложно, то мы, вероятно, были бы склонны исключить этот род вещей из нашей картины реальности. Большинство людей больше не рассуждают о магических деяниях ведьм или химических свойствах флогистона. Это связано с тем, что мы пришли к пониманию: на самом деле ни ведьм, ни флогистона не существует. Пользуясь философской терминологией, сегодня мы по большей части являемся элиминативистами в отношении ведьм и флогистона.
Напротив, мы часто рассуждаем так, будто высказывания о морали истинны. И многие философы полагают, что нам следует разрабатывать семантические теории, руководствуясь принципом доверия. Это означает, что мы должны исходить из допущения, что большая часть утверждаемого людьми истинна, и если кажется, будто кто-то делает множество ложных утверждений, то нам следует переосмыслить, правильно ли мы понимаем смысл того, что они говорят. Сторонники теории ошибок полагают, что этические высказывания претендуют на то, чтобы описывать факты, которые сами по себе мотивируют тех, кто их признает, и являются объективно предписывающими для всех нас. Но если это означает, что многое из того, что мы утверждаем, ложно, то, возможно, сторонникам теории ошибок стоит пересмотреть свою интерпретацию того, о чем заявляют этические высказывания.
У Мэки есть два возможных ответа на это возражение. Во-первых, он мог бы сказать, что обыденные этические высказывания не ложны, а скорее несут в себе ложную пресуппозицию. Они предполагают (ошибочно, с точки зрения Мэки), что этические ценности являются внутренне мотивирующими и объективно предписывающими. Некоторые философы языка полагают, что высказывания с ложной пресуппозицией следует считать ложными, другие думают, что они лишены истинностного значения, а третьи — что они просто странные. Таким образом, если бы Мэки настаивал на том, чтобы локализовать соответствующую ошибку в пресуппозиции этических высказываний, он мог бы избежать признания ложным большей части того, что люди говорят в рамках этического дискурса (хотя он все равно оставался бы привержен идее, что обыденный дискурс демонстрирует своего рода онтологическую ошибку).
Второй вариант ответа для Мэки — попытаться диагностировать и объяснить ошибку, которую он обнаруживает в этическом дискурсе. Может ли он объяснить тот факт, что мы делаем множество ложных высказываний о морали? Он утверждает, что существует весьма веская социологическая причина, по которой мы склонны объективировать эти ценности. Они представляют собой не наши прихоти и своеобразные предпочтения, а скорее обязательства, вокруг которых мы пытаемся координировать наше поведение в сообществе с другими людьми. Исходя из этого, он считает, что существует сильный практический мотив говорить и думать так, будто объективные этические факты действительно существуют: это лучший способ достичь взаимной координации в том, как себя вести.
Здесь можно подумать, что идея, лежащая в основе его аргумента от относительности, может помочь его ответу на это возражение. Отчасти причина, по которой мы хотим, чтобы в спорных этических вопросах существовали объективно правильные ответы, заключается именно в том, что существуют разногласия, и эти разногласия важны для нашей совместной жизни. Но это также может свидетельствовать против концептуального/семантического утверждения, лежащего в основе теории ошибок Мэки: в той мере, в какой человек признает изменчивость этических взглядов во всем мире и неразрешимость многих споров вокруг этих взглядов, не будет ли он склонен пересмотреть вопрос о том, действительно ли эти взгляды касаются некоей объективной сферы фактов, которые (если бы мы только могли их установить) раз и навсегда разрешили бы эти споры?
Более конкретный способ оспорить теорию ошибок Мэки — возразить против идеи о том, что признание поступка хорошим или плохим само по себе мотивирует. Это часть позитивного концептуального/семантического утверждения Мэки относительно того, что предполагает обыденный этический дискурс. Однако это далеко не очевидно. Как мы видели во второй главе, некоторые натуралисты отрицают мотивационный интернализм, утверждая, что по крайней мере некоторые этические суждения совместимы с отсутствием каких-либо конкретных мотивационных склонностей. Убедительными контрпримерами служат случаи, когда мы выносим этические суждения о вещах, которые не кажутся тесно связанными с нашими действиями. Менее интуитивно понятной кажется мысль, что подобные суждения обязательно мотивируют нас действовать определенным образом. Например, представьте себе человека, который считает, что вторжение Германии в Советский Союз в 1941 году было неправильным. Означает ли это, что данный человек мотивирован действовать каким-то определенным образом? Сейчас уже ничего нельзя поделать с вторжением Германии в Россию, да и сам этот человек вряд ли когда-либо окажется в положении Германии. Так почему же мы должны соглашаться с Мэки в том, что объективные этические ценности обязательно должны быть внутренне мотивирующими?
В ответ сторонник теории ошибок мог бы возразить, что Мэки ошибался, полагая, будто объективные этические ценности обязательно должны быть внутренне мотивирующими. Но это все еще оставляет идею объективной предписательности, которую более правдоподобно истолковать как пресуппозицию обыденного этического дискурса. Напомним, что под «объективной предписательностью» понимается идея о том, что этические факты (если они вообще существуют) давали бы людям объективные основания для совершения поступков, то есть основания, не зависящие от конкретных желаний, забот и интересов этих людей. Похоже, это предполагает экстерналистский взгляд на основания, который мы обсуждали в главе 1. Действительно, часть аргумента Мэки в пользу того, что этические факты были бы странными, если бы они существовали, заключается в том, что они должны были бы обладать силой порождать особый вид оснований для действия. Это было бы основание для действия, независимое от наших желаний, забот и интересов. Поскольку Мэки является интерналистом в отношении оснований для действия, он полагает, что этических фактов, обладающих такой способностью, существовать не может.
Но мы могли бы сделать и другой вывод: все это лишь показывает, что мораль не является объективно предписательной, поскольку для порождения оснований к действию у субъекта она требует хотя бы какой-то связи с его желаниями и предпочтениями. Например, возможно, существуют некие весьма общие принципы, и если мы все будем стремиться жить в соответствии с ними, то каждый из нас будет успешнее продвигать свои собственные личные заботы и интересы. Если бы это было так, то способность морали порождать основания могла бы основываться на том факте, что у каждого из нас есть личные заботы и интересы, устроенные таким образом, что нам всем необходимо следовать некоторым моральным принципам ради продвижения этих забот и интересов. Если бы эта картина была верной, мораль все равно считалась бы универсальной (в том смысле, что она порождает одинаковые основания для всех), даже если она не является объективно предписательной. Нам не нужно утверждать, будто в самих моральных фактах каким-то образом содержится «долженствование-быть-сделанным»; скорее, идея заключается в том, что эти факты порождают основания для действий людей благодаря тому, как они косвенно связаны с их личными желаниями и предпочтениями. В любом случае эта возможность бросает вызов аргументу Мэки от странности.
Вопрос 3: Какой вид «интернализма» связан с «внутренне мотивирующим» характером, а какой вид экстернализма связан с «объективной предписательностью»?
Мы проследили диалектические споры вокруг теории ошибок далеко вглубь метаэтических дебрей. Однако для понимания сравнительных теоретических издержек и преимуществ данного взгляда будет полезно рассмотреть еще одно возражение против теории ошибок. Мэки утверждает, что для познания этических ценностей и фактов нам потребовалась бы какая-то особая способность их обнаруживать. И он сомневается в том, что у нас есть такая способность. Но некоторые философы говорят то же самое о познании фактов арифметики, геометрии и математического анализа. Они не познаются с помощью зрения, слуха, обоняния и т. д. Неясно, как именно они познаются, но мы обычно предполагаем, что существует какой-то способ познать эти факты. Когда Пифагор вывел свою знаменитую теорему о прямоугольных треугольниках, он, судя по всему, открыл нечто в геометрии, тем самым приобретя математическое знание. Более того, математические факты, если они действительно существуют, являются абстрактными, а не конкретными. И они, по всей видимости, носят необходимый характер. Можно подумать, что эти свойства столь же «странны», как и «долженствование-быть-сделанным». Следовательно, в духе аргумента «сотоварищи по несчастью» критик мог бы спросить: неужели сторонники теории ошибок хотят выбросить математику вместе с моралью?
Еще один способ развить возражение «сотоварищей по несчастью» против теории ошибок — подчеркнуть различие между этическими основаниями и ценностями и другими видами оснований и ценностей. Например, мы обычно предполагаем, что могут существовать объективные основания во что-то верить и что познание и понимание вещей обладает интеллектуальной ценностью. Это эпистемические факты и ценности: неужели сторонники теории ошибок хотят отрицать и их существование тоже? Если так, то они, по всей видимости, парадоксальным образом окажутся вынуждены отрицать существование объективных оснований верить в теорию ошибок и отрицать ценность познания и понимания вопросов, связанных с эпистемологией и онтологии этики. Некоторым метаэтикам это кажется самоопровержением!