Глава 31. Надин. Битое стекло

Я проснулась от боли. Такой, будто мне в живот насыпали битого стекла, а потом еще потоптались сверху ради полного художественного впечатления. Потолок над головой был низкий, закопченный. Где-то рядом капала вода. Пахло сыростью, лекарственными травами и чужой бедностью. Я моргнула, пытаясь вспомнить, где я, как сюда попала и почему у меня во рту вкус железа и горечи.

Последнее помнила отчетливо: белая карета, женщина с зелеными глазами, обещание исполнить все желания, мягкие подушки, сладкий запах, сон. Потом - темнота.

Я попыталась пошевелиться и вскрикнула. Внизу живота полоснуло так, что дыхание перехватило. Руки сами метнулись под одеяло. Пальцы наткнулись на тугую повязку.

Нет.

Нет-нет-нет.

Я рванулась сесть, но тут же рухнула обратно.

- Лежи, дура, - раздался грубый женский голос.

Я повернула голову. У печки, на табурете, сидела старуха. Маленькая, сухая, с носом-крючком и лицом, будто его вырезали тупым ножом из старой яблочной кожуры. Она чистила картошку и смотрела на меня без всякого сочувствия.

- Где я? - прошептала я.

- Там, где тебя пока не убили, - отрезала старуха. - И радуйся. Другие бы за такое спасибо сказали, а ты рожу кривишь.

- Что... что со мной?

Она посмотрела на меня долгим взглядом.

- Выскребли из тебя то, что не нужно было тем, кто тебя сюда привез, - сказала буднично, будто речь шла о сорняках на грядке. - Да не смотри так. Жить будешь. Если не сдохнешь от глупости.

Мир качнулся. Я уставилась в потолок. Потом на свои руки. Потом снова в потолок. Ребенка... не было. Даже не знаю, что я почувствовала первым. Горе? Нет. Скорее ужас. Глухой, черный ужас от того, как легко оказалось отнять у меня хоть что-то. Одним движением. Без спроса. Без жалости.

- Кто? - спросила я. И голос мой прозвучал так, будто я глотала стекло.

- Кто-кто. Люди той леди, что тебя забрала. Сказали, нужен был не приплод, а твоя пригодность. Вот и почистили.

Я закрыла глаза. Значит, женщина из белой кареты не была спасением. Конечно. А я, дура, поехала с ней. Как последняя идиотка.

Старуха шумно фыркнула, будто подслушала мои мысли.

- Не ты первая, не ты последняя. На таких, как вы, весь мир наживается. На красивых, голодных и глупых. Слишком часто это одно лицо.

Я открыла глаза. Очень медленно. Повернула голову.

- Зачем вы мне это говорите?

- А затем, что жалеть тебя некогда, а злиться тебе полезно. Злость лечит лучше слез.

Нечего сказать. У старухи, видимо, была своя система исцеления. Грубая. Но работающая.

- Где я? - повторила я.

- В доме на окраине. За старым рыбным рядом. Тут тебя держат, пока не оклемаешься.

- Зачем?

Старуха пожала плечами.

- Потом повезут дальше. Куда - не знаю. Мне не докладывают. Мое дело - швы смотреть и кормить, чтобы не окочурилась раньше времени.

Я сглотнула. Потом спросила:

- Та женщина... кто она?

На этот раз старуха не ответила сразу. Закончила чистить картофелину, положила ее в миску и только потом буркнула:

- Не по твоим зубам вопрос. Но если очень надо знать - змея она. Из высоких. Не нашего круга. Таким деньги, люди и дети - все одно. Расходный материал.

Я смотрела в ее морщинистое лицо и чувствовала, как внутри вместо слез медленно встает что-то другое. Не боль. Не жалость к себе. Ненависть. Тихая. Чистая. Холодная. Хорошо. Очень хорошо. Потому что ревущих дур легко ломают. А вот злых... злых еще надо удержать.

- Пить, - сказала я.

Старуха одобрительно хмыкнула.

- Вот. Это уже разговор.

Она принесла мне кружку с каким-то отвратительно горьким отваром. Я выпила. Не морщась. Из принципа. Потом лежала и смотрела в окно. Там был серый двор, мокрый забор и кусок неба. Совсем маленький. Но живой. Я вдруг очень ясно поняла одну вещь.

Никто меня спасать не придет. Ни Атамир. Ни Родерик. Ни та женщина с обещанием всех желаний. Ни бог. Ни черт.

Значит, спасать себя придется самой.

И, может быть, хотя бы один раз в жизни сделать не то, что выгодно. А то, что правильно.

Под вечер старуха, уже убирая миски, вдруг сказала:

- Ты бредила во сне.

- И что?

- Имя повторяла. Не мужика своего. Женщины.

Я напряглась.

- Чье?

Старуха уставилась на меня пристально.

- Зоя.

Повисла тишина.

- И что это значит? - спросила она.

Я посмотрела в окно. Потом на свои руки. Потом на старуху.

- Это значит, - сказала я, и голос у меня был уже совсем другой, - что я была дурой. Но не до конца. И, кажется, еще не поздно отдать долг. Хотя бы не деньгами.

Старуха ничего не ответила. Только кивнула. Едва заметно. А потом, уже в дверях, бросила:

- Если решишь бежать - не через двор. Там два охранника. А через сарай. Доска третья от бочки отходит. Я тебе этого не говорила.

И вышла.

Я осталась одна. С болью. С пустотой в животе. С ненавистью. И с первым за много дней ощущением, что я еще не закончилась.