В «вознесение» 1980 года погода была милостивой к тем, кто намеревался провести на природе этот майский нерабочий день. Пока мы дошли от вокзала через центр города до парка, праздничное настроение многочисленных гуляющих передалось и нам.
Мы не спеша прохаживались по бульвару вдоль реки Рур, украшенному цветочными клумбами, мимо групп играющих детей.
На мосту, ведущем к пристани, толпились люди, которые стремились попасть на теплоход, совершающий прогулочные рейсы. В прибрежных кустах удобно устроились молодые парочки, а пожилые заполнили скамейки в небольших беседках у пешеходных дорожек. На какой-то миг мы даже забыли, для чего, собственно, приехали в Мюльгейм.
Скорее автоматически, в поисках тени, мы свернули с набережной в узкую улочку, которая тянется к склону горы, возвышающейся на восточном берегу Рура.
Здесь наше праздничное настроение моментально улетучилось. На подоконнике одного из домов мы увидели модель линкора с нацистским символом — свастикой на борту. Именно это заставило нас вспомнить, что мы пришли сюда не ради прогулки. Мы ведь приехали посмотреть, как живут в нашей стране бывшие эсэсовские генералы.
На вокзале мы купили план города. В легенде к нему говорилось: «Кто не знает Рурского бассейна, тот, по-видимому, и не предполагает, что там существует столь милый город — несмотря на Тиссена и Стиннеса, которые создали в Мюльгейме свои промышленные империи. В этом богатом традициями и приветливом городе с его старыми домами, монастырями, замками и церквами, с его бульварами и пешеходными дорожками по берегу Рура, а также современными зданиями можно жить приятно».
Что верно, то верно.
Но сейчас это нас мало интересовало. Мы двинулись дальше, к дому бывшего генерала СС, жившего на Менденерштрассе.
Карта города помогла нам без труда найти эту улицу, протянувшуюся параллельно Рурскому бульвару, у подножия горы Каленберг.
Дом № 8-а, который мы ищем, примостился на крутом склоне. Его окружает зеленый массив, большой сад спускается прямо к Руру.
Жить здесь действительно приятно, как и подобает людям с соответствующим положением. Сначала надо узнать, где разыскать нужного нам человека, если, конечно, он еще жив. Для этого достаточно позвонить по телефону.
Сердце учащенно билось, когда мы набирали номер 0-2-0-8-3-8-1-1-5-3.
Удастся ли совладать со своим голосом, если он ответит? Удастся ли остаться спокойным, чтобы убедительно и без запинки изложить историю, которую мы придумали в качестве приманки?
Раздаются гудки, затем кто-то снимает телефонную трубку.
— Бест.
— Д-р Бест?
— Да.
14 сентября 1931 года, Лампертгейм у Вормса. «Советник по вопросам сельского хозяйства» гессенской организации НСДАП д-р Вагнер ожидал гостей. Он придирчиво осмотрел столы в конференц-зале гостиницы «Боксгеймер хоф»; напитки уже расставлены, стульев хватает, на стене, позади стола президиума, висит черно-бело-красный со свастикой флаг нацистской партии.
Вагнер удовлетворен. Он повернулся к входной двери и увидел появившихся первых гостей. Щелкнули каблуки, руки вскинулись в нацистском приветствии: «Хайль Гитлер!»
Постепенно у Вагнера собралась вся нацистская знать Гессена. Партийное руководство изложило активистам последнюю оценку положения, выслушало информацию о деятельности отдельных местных групп, дало необходимые указания. Благосклонную улыбку вызвало сообщение представителя организации НСДАП во Франкфурте о нападении на помещение социал-демократической партии: «Там не осталось в целости ни одного окна…»
После этого менее важные люди были отпущены. Остались лишь избранные, «испытанные» нацисты. Среди них находился бывший капитан рейхсвера, заместитель «гауляйтера» НСДАП Вассунг. Рядом с личным секретарем гауляйтера Ставиногой, представлявшим своего шефа, занял место еще один бывший военный — капитан III ранга в отставке Давидсон, который, несмотря на свою фамилию, похожую на еврейскую, а возможно, именно из-за нее, охотно рассказывал анекдоты про евреев.
Напротив них, подле самого Вагнера, сидели еще два видных господина: референт областного руководства партии по вопросам сельского хозяйства д-р Шефер и руководитель «правового» отдела руководства гессенской организации НСДАП д-р Вернер Бест.
Для Беста этот день имел большое значение: он изложил своим нацистским сообщникам детальные планы, ставшие позднее знаменитыми и пользовавшиеся сомнительной славой под названием «Боксгеймские документы». Спустя несколько недель выходившая в Берлине газета «Фоссише цайтунг» раскрыла тайну этих планов. Газета сообщала, что они касались «особых вопросов, которые должны быть решены после захвата власти национал-социалистами»[103]. Боксгеймские документы содержали планы фашистского путча.
В этих планах нашла свое продолжение старая традиция противников Веймарской республики. После Ноябрьской революции 1918 года правые неоднократно пытались совершить переворот. Гитлеровский путч, провалившийся в ноябре 1923 года, был одной из многих попыток свергнуть республиканский строй и установить диктатуру.
Пропагандистские организации, находившиеся на содержании промышленности, разрабатывали стратегию борьбы против республики и распространяли антидемократические лозунги; партии, подобные немецкой национальной народной партии, сплачивали вокруг себя антиреспубликанские силы; тайные союзы осуществляли организованные политические убийства официальных представителей республики.
Со стороны властей Веймарского государства, а также полиции и органов юстиции им ничего не угрожало. Ведь чиновники государственного аппарата также отрицательно относились к демократии. Они получили воспитание и образование еще в период кайзеровской империи (до 1918 года), когда им любыми способами прививали раболепие, фанатичное почитание порядка и вражду к демократии. Сейчас они имели надежный доход, не знали социальных забот и нужды, какие тяжелым бременем лежали на многих рабочих и мелких служащих. Конечно, этим чиновникам было что защищать — свои теплые местечки. Между тем как раз в постепенно закреплявшейся демократии они видели угрозу привилегиям, которыми пользовались.
Обстановка вражды к республике окружала Вернера Беста в его доме с шестнадцати лет. Все, чему он там научился, он поставил с 1930 года на службу нацистской партии. Бест представляет подготовку партии к путчу как размышления молодого, усердного асессора, который после тяжелого рабочего дня, при слабом свете лампы, один в пустой служебной комнате суда низшей инстанции в Гернсгейме стучал на пишущей машинке «Олимпия», излагая свои соображения о путях и средствах, пригодных для того, чтобы уберечь слабое государство от разгрома его угрожающе растущей «коммуной»…
В 1931 году, спустя 8 лет после провалившегося гитлеровского путча 1923 года, нацисты вновь готовились к тому, чтобы захватить власть в Германии. Значительное увеличение числа голосов, полученных нацистами на последних выборах в рейхстаг, показало, что снисходительное отношение властей республики к нацистской партии позволило ей пустить корни в обществе. Чем большим становилось число ее сторонников, тем сильнее росли ее шансы на захват власти со второй попытки. А то, что сочинял по ночам Бест, было не чем иным, как необходимым в данном случае планом действий.
«Будучи советником партии по юридическим вопросам, — писал Бест позднее в одной из своих объяснительных записок суду, — я видел свою задачу в том, чтобы сформулировать правовые положения, необходимые для восстановления нормальных условий (!). Таким образом, по ночам я писал на машинке суда, в котором служил, всякого рода проекты декретов, как я представлял их себе в данный момент, на случай осуществления задуманного. Дабы проконтролировать и исправить самого себя, я хотел услышать критику моих набросков. Для этого я воспользовался совещанием, состоявшимся в то время… в гостинице «Боксгеймер хоф» у Бюргштадта (неподалеку от Гернсгейма)»[104].
«Правовые положения, необходимые для восстановления нормальных условий», сформулированные нацистом Бестом, при внимательном рассмотрении представлялись предельно ясными. После освобождения их от балласта демагогических выражений вырисовывался следующий план:
В случае удачи фашистского антиреспубликанского путча и подавления всеобщей забастовки протеста трудящихся против путча НСДАП берет власть в свои руки.
Правительство и парламент распускаются и заменяются так называемыми «административными единицами».
Демократы и антифашисты, то есть все, с точки зрения нацистов, «неблагонадежные», из административного аппарата удаляются. Их места занимают сторонники нацистской партии.
Для осуществления путча и закрепления его результатов будет использовано безграничное насилие, что «должно навсегда предотвратить опасность гражданской войны».
Разработанные Бестом «правовые положения» кишат угрозами смертной казни, «расстрела на месте без суда и следствия». «Всякое сопротивление, безусловно, карается смертью!» — говорится в них.
Венцом творения «юридического советника» нацистской партии является необыкновенно циничное предложение о создании военно- полевых судов с тем, «чтобы избежать даже видимости произвола»[105].
Эти зверские планы уже к моменту их создания не были просто бумагой. Изложенные в них идеи находили практическое воплощение в ежедневных выступлениях на улице бандитов в нацистской форме.
Члены штурмовых отрядов (СА), подстрекаемые их руководителями, ораторами и пропагандистами нацистской партии, в том числе «видным руководителем НСДАП и СС в Гессене»[106] д-ром Вернером Бестом, еще до 1933 года убили сотни рабочих-антифашистов.
Указанные планы должны были остаться в тайне.
Но новоиспеченный депутат ландтага и руководитель районной организации НСДАП в Оффенбахе д-р Шефер, знавший о них, струсил. Он сообщил об этом секретном документе редактору газеты «Франкфуртер цайтунг».
Журналист не решился все же использовать столь острый материал. Нацисту, которого мучила совесть, он посоветовал передать планы полицей-президенту Франкфурта-на-Майне.
Шефер последовал этому совету.
Опубликование планов нацистского путча произвело впечатление разорвавшейся бомбы. Газета «Фоссише цайтунг» писала 26 ноября 1933 года:
«Пожалуй, редко становились известны более наглядные свидетельства государственной измены, чем планы, которые подготовили лидеры гессенских национал-социалистов под идейным руководством асессора Беста». Тот факт, что обнародованные в Гессене планы имели целью ликвидировать «нынешних носителей государственной власти в республике», позволяет также сделать вывод, что все планирование исходило от нацистского центра.
Нацистская партия могла смириться с чем угодно, но только не с обвинением ее руководителей в государственной измене.
Гитлер счел поэтому уместным немедленно публично отмежеваться от этих планов и назвать их «частными творениями членов партии».
Геббельс выступил в газете «Фёлькишер беобахтер» со статьей, в которой дал нагоняй своим последователям из Гессена.
Ради того, чтобы ввести общественность в заблуждение, поставили даже на обсуждение вопрос об исключении Беста из нацистской партии[107].
Однако реакция коричневых террористических банд показала, что за кулисами все выглядело по-иному. Они очень хорошо поняли, кого и что имело в виду «руководство», когда оно вело игру с общественностью.
Они направили свой удар не против Беста, а против Шефера. Коричневые молодчики напали на членов семьи Шефера в его квартире в Оффенбахе, переломали мебель, издевались над его женой и детьми.
Тем временем гауляйтер Ленц и «восходящая звезда» гессенской организации НСДАП д-р Бест отправились в Мюнхен на встречу с Гитлером. Много лет спустя Бест вспоминал о встрече с Гитлером со всеми подробностями:
«В «Браунер хаус» на Бриннерштрассе нас ввели в кабинет Гитлера, где нам пришлось прождать несколько минут. Войдя в комнату, Г. пожал нам руки, и каждый из нас — за исключением гауляйтера, которого он знал, — назвал свое имя. Г. уже повернулся к стоящему рядом со мной, когда до него дошло, кто я таков. С сияющей дружественной улыбкой на лице он обратился ко мне: «А, так это вы тот самый бедняга», и снова протянул мне руку. Он и дальше говорил с нами в дружественном, даже обворожительно любезном тоне и прямо-таки извинялся за выступление руководства партии и «Фёлькишер беобахтер» против меня! Мы возвращались в Гессен довольные и полные доверия к чуткому и великодушному главе партии»[108].
Гитлер сказал Бесту, что проходившие в тот момент переговоры с гессенской Партией центра о коалиции вынудили публично отмежеваться от плана и его авторов. А для того, чтобы показать Бесту, насколько высоко ценили его самого и его способности, ему поручили разработать нацистскую программу действий возможного коалиционного правительства с участием гессенской Партии центра.
«После теплого прощания, — продолжал Бест, — я покидал Г. с приятным ощущением того, что фюреру партии, к которой я присоединился, присущи самые хорошие человеческие качества, прежде всего умение разбираться в людях и великодушие»[109].
«Умение разбираться в людях и великодушие» — а что, собственно, сделал юрист Бест, кроме как в форме прокламаций и распоряжений изложил то, что составляло программу нацистской партии?!
Гитлер еще в 1930 году публично заявил:
«Если победит наше правительство, будет создан новый государственный суд и им будут наказаны все участники ноябрьского преступления 1918 года (так нацисты называли провозглашение революции — Прим. авт.), и тогда, во всяком случае, кое-кто поплатится головой»[110]. Как раз в то время, когда асессор Бест сочинял свои ставшие потом известными разбойничьи планы, глава его партии Гитлер совершал поездку по Германии, разъезжал от одного промышленника к другому и излагал им свою программу, которую знали еще с 1922 года: «Выражаясь коротко, программа НСДАП состоит в полной ликвидации марксистского мировоззрения. Если мне удастся вернуть широкие массы в лоно нации, кто упрекнет меня после этого за средства? Если мы победим, марксизм будет уничтожен, причем окончательно. Мы не успокоимся до тех пор, пока не будут закрыты последняя газета и последнее учебное заведение и пока не будет наставлен на путь истины или уничтожен последний марксист»[111].
В чем же мог Гитлер упрекнуть Беста?
Напротив, стало ясно, что молодой юрист Бест оправдал самые большие надежды.
Поэтому-то нацистская партия не бросила Беста на произвол судьбы, когда имперский верховный суд начал предварительное следствие по подозрению его в государственной измене. Она дала ему партийных адвокатов Франка и Фрайслера: Фрайслер стал позднее президентом «народного суда», а Франк — генерал-губернатором оккупированной Польши.
Необходимости в этом не было никакой. В 1930 году имперский верховный суд еще судил членов НСДАП как государственных преступников, хотя и с большими сомнениями и при «полном уважении» «патриотических убеждений» обвиняемых. Но в случае с Бестом такой опасности уже не существовало.
В распоряжении верховного имперского прокурора д-ра Вернера, разоблаченного позднее как нациста, уже с сентября 1930 года был документ, в котором НСДАП обвинялась в государственной измене. Однако прокуратура не реагировала на него. Судебные власти вовсе не были заинтересованы в том, чтобы заводить дело против нацистской партии или судить фашистов за государственную измену, тем более что правительство Брюнинга само настоятельно посоветовало суду скрыть нацистские планы переворота в стране.
В августе 1932 года имперский верховный суд снял с НСДАП подозрение в том, что она преследует преступные цели, а два месяца спустя, 12 октября 1932 года, суд принял окончательное решение по делу Беста и сообщил общественности, что преследование Беста — а как могло быть иначе? — «прекращается из-за отсутствия улик для обвинения его в совершении государственной измены»[112]. Это произошло за три месяца до претворения в жизнь планов, в соответствии с которыми 30 января 1933 года нацисты захватили власть.
Июль 1933 года. Перед магазином, как обычно, прохаживается патруль вспомогательной полиции. Когда Виктор входит в магазин вместе с другими людьми, делающими в этот субботний вечер покупки на последующие дни, ему кажется, что за ним никто не следит. Его портфель не отличается от тех, с которыми многие коллеги ежедневно отправляются на металлический завод, где он работает. Однако то, что лежит в портфеле Виктора, представляет собой опасность не только для него, но и для нацистов: сто экземпляров газеты «Арбайтерцайтунг».
Виктор поднимается по лестнице на пятый этаж и прямиком идет в туалет. Одетого в гражданское платье чиновника гестапо, который вместе с толпой шел за ним также на пятый этаж, Виктор не заметил. Вначале чиновник проходит мимо комнаты, где скрылся Виктор. И тут он настораживается. Неужели этот молодой рабочий забрался так высоко только для того, чтобы зайти в туалет? А почему он не воспользовался им на первом этаже?
Шпик возвращается. Как раз в тот момент, когда он открывает дверь в туалет, Виктор отворачивается от раскрытого окна и захлопывает портфель. Виктор торопливо проскакивает мимо полицейского, тогда как тот сначала подбегает к окну и смотрит вниз. На тротуаре лежат листовки.
Смешавшись с толпой покупателей, Виктор выходит из магазина, и в это время слышит позади себя крик:
— Стой! Не двигаться, или я буду стрелять!
Виктор знает, что это может относиться только к нему, и, не оборачиваясь, убыстряет шаг, а затем переходит на бег. Он уже почти достиг узкой боковой улицы, как вдруг раздаются первые выстрелы. Острая боль пронзает тело Виктора, он падает и бездыханным остается лежать на мостовой. Стреляли по приказу д-ра Беста.
В начале марта 1933 года нацистское правительство назначило депутата ландтага, правительственного советника д-ра Генриха Мюллера «имперским комиссаром» Гессена. Мюллер в свою очередь произвел своего друга Беста в государственные комиссары полиции.
Деятельность в качестве депутата ландтага от НСДАП и руководителя районной организации партии в Майнце и Бингене уже не удовлетворяла Беста по своим масштабам. Теперь, как начальник гессенской полиции, он с большим размахом начал организовывать террор против рабочего движения.
Вместе с Мюллером он объездил весь Гессен и обязал 20 тысяч членов СС, СА и организации «Стальной шлем» вступить во вспомогательную полицию, дабы придать законную окраску беспощадному преследованию антифашистов.
При государственном комиссаре Бесте распространение листовок карается смертной казнью:
«1. Всякий, у кого найдена нелегальная листовка, подлежит впредь полицейскому аресту. Те, кто сдаст листовки полицейским властям, от наказания освобождаются.
2. Если в какой-либо местности (городе или районе) распространяют нелегальные листовки, строгому полицейскому аресту (содержание в одиночной камере, тюремная пища и т. д.) должны быть подвергнуты руководители сомнительных организаций, таких, как КПГ, СДПГ и другие.
3. В случае если распространители листовок не сдаются по первому требованию, патрулирующие полицейские чиновники и специальные команды обязаны сразу же применить оружие»[113].
В этом также проявлялся жестокий смысл Боксгеймских документов, полностью отвечавших взглядам «фюрера».
Выступая 7 мая 1933 года в Киле, Гитлер заявил:
— Наконец настал час расплаты, когда мы делаем трезвые выводы. Вы не должны питать иллюзий насчет того, что эта расплата могла бы не получить естественного завершения. Конец революции — это конец ноябрьским преступникам, конец ноябрьской системе, конец нынешней эпохе! Мы будем преследовать ее деятелей, где бы они не спрятались, и не успокоимся до тех пор, пока полностью не избавим наш народ от этой заразы[114].
Начальник гессенской полиции участвовал в этой «расплате». Он оставил в Гессене широкий кровавый след.
В Гессене, как и повсюду в Германии, тюрьмы, «народные дома», промышленные предприятия, школы и больницы были превращены в места для пыток борцов Сопротивления. «Коричневая книга о поджоге рейхстага и гитлеровском терроре», которую немецкие участники движения Сопротивления с опасностью для жизни распространяли после августа 1933 года по всей Германии, уже в то время содержала сведения о страданиях жертв государственного комиссара Беста.
Секретарь отделения Объединения германских профсоюзов в Касселе Зеппель Кашель, арестованный штурмовиками 23 марта, слышал из зала, где его содержали, крики своего коллеги Отто Герке, которого пытали. После этого вспомогательная полиция Беста жестоко избила резиновыми дубинками и самого Зеппеля Кашеля.
Зачастую врачам оставалось лишь выписать свидетельство о смерти, как это случилось, например, с одной девушкой, убитой фашистами в Народном доме Вормса, с членом боевой организации социалистов «Железный фронт» Блессом, который стал жертвой штурмовиков при нападении их 5 марта на избирательный участок в Оффенбахе, или с двумя торговцами из Висбадена, Максом Касселем и Саломоном Розенштраухом, застреленными в их квартирах.
Подстрекаемые своими начальниками и потерявшие человеческий облик бандиты подвергли мучительным пыткам и убили руководителя гессенских социал-демократов, до смерти забили кассельского адвоката д-ра Макса Плаута, а в ряде других случаев, как, например, с племянником бывшего депутата рейхстага социал-демократа Франка из Вормса, они цинично объявляли, что смерть наступила вследствие «самоубийства»[115].
Однако, преследуя участников демократического Сопротивления, нацисты не забывали сводить и старые счеты. «Предателям пощады быть не может», — заявляли они.
В одну из ночей середины июля 1933 года перед зданием полицейской тюрьмы на улице Хюгельштрассе в Дармштадте останавливается большой лимузин; из него выходят два эсэсовца и направляются в караульное помещение. Они требуют у дежурного чиновника выдать им одного арестованного.
Полицейский приводит того, кто им нужен, и делает соответствующую запись в журнале дежурств.
Ночные визитеры надевают арестованному наручники, выволакивают из караулки к ожидающему их автомобилю и бросают на заднее сиденье. Затем садятся сами. Короткий приказ шарфюреру СС, сидящему за рулем, дверцы захлопываются и автомобиль отъезжает.
Тяжелый лимузин оставляет позади себя Дармштадт и движется дальше по дороге к Франкфурту-на-Майне. На высокой скорости он проносится по ночному Ной-Инзенбургу и вскоре останавливается на опушке маленькой рощи. Шарфюрер оборачивается к сидящим сзади и с ехидной ухмылкой произносит: «Отряд громил проводит ежегодный смотр…» Арестованный, зажатый на заднем сиденье между двумя вооруженными до зубов охранниками, знает продолжение этого стихотворения. Он достаточно часто слышал, как его выкрикивали пьяные бандиты из штурмовых отрядов:
Отряд громил проводит ежегодный смотр.
С усмешкою «товарищам» убитым счет ведет
И, вспоминая тех, кто, Либкнехту подобно или Ратенау,
Прикончен был иль выстрелом убит,
Громил начальник, улыбаясь, говорит:
«Казните, бейте и стреляйте,
Спокойствия при этом не теряйте».
Совсем недавно арестованный сам входил в число начальников «громил» и командовал действиями коричневых бандитов. Поэтому когда штурмовики вытаскивают его из автомобиля, заводят на несколько шагов в глубь рощи и бросают на землю, он прекрасно понимает, чем все кончится. Настал и его черед.
В отчаянии арестованный вскакивает и со всех ног бежит к находящейся поблизости железнодорожной насыпи. Он не видит, что происходит за его спиной, но предполагает, что убийцы не бегут за ним, а спокойно снимают винтовки с плеча, ставят на боевой взвод и прицеливаются.
Наконец он достигает насыпи. Откос очень крутой, а истощенный тюрьмой и пытками человек еле держится на ногах. Вперед его гонит только страх перед смертью. Напрягая последние силы, он взбирается на железнодорожное полотно.
В этот момент семь выстрелов разрывают тишину. Пули вонзаются в спину беглеца, он валится на рельсы. Д-р Шефер мертв.
Причина смерти д-ра Шефера никогда не выяснялась, поэтому и убийцы к ответу не привлекались[116].
Однако многие, кто прочитал во «Франкфуртер цайтунг» короткую заметку об обнаружении трупа Шефера, в причине его убийства не сомневались: «Предателям пощады быть не может». Ведь Шефер был тем самым нацистом, который передал печати и полиции Боксгеймские документы и вследствие этого впал в немилость в своей партии.
Гиммлер послал Беста в Мюнхен, к Гейдриху. Как уполномоченный мюнхенского отделения СД по организационным вопросам, он участвовал в создании «службы безопасности СС» и таким образом обеспечил себе трамплин для перевода в «имперскую столицу» Берлин. Затем Гиммлер вызвал Беста к себе, чтобы создать единую имперскую полицию.
С января 1935 года этот эсэсовский офицер занимал должность «главного правительственного советника Пруссии» и начальника отдела по административным и правовым вопросам в главном фашистском органе по руководству террористической деятельностью, считался самым надежным сотрудником Гейдриха в главном управлении гестапо. И здесь он занимался разработкой планов и директив для СС и гестапо.
Баварский город Лауфен на границе с Австрией. В расположенном неподалеку женском «исправительно-трудовом лагере» находится в заключении антифашистка Марта Цюндорф, которую нацистский суд приговорил к двум с половиной годам тюрьмы за «подготовку к государственной измене». Ей казалось, что раз ее поместили в этот лагерь, то самое плохое уже позади.
Однажды, это было в 1936 году, ее неожиданно вызвали в комендатуру и приказали подготовиться к отъезду. Наверное, как обычно, переводят в другой лагерь, подумала Марта. Но ее привезли в Кёльн. У Марты едва не вырвался вздох облегчения, когда она увидела, что машина едет не к старому зданию полицей-президиума на улице Кребсгассе, где ее допрашивали до суда. Однако и в большом новом доме в центре Кёльна ее ожидали сотрудники гестапо.
— Вы что, завели себе еще более чудовищную тюрьму? — с иронией спросила коммунистка чиновных палачей.
— Не спеши, девочка, успеешь как следует познакомиться и с ней, — ответил гестаповец Хеген.
Когда вечером после первого «допроса» Марта, рыдая от боли, лежала на своих нарах в кёльнской тюрьме Клингельпютц, одна из соседок по камере спросила, кто ее бил. Услышав имя Хеген, она произнесла лишь одно слово: «Сволочь».
По приказу этой «сволочи» молодую женщину четырежды привозили из Лауфена в Кёльн, где Хеген и его сообщники так издевались над ней, что после кёльнских «допросов» Марту приходилось помещать в лагерный лазарет.
— Вы можете делать со мной что хотите, — всякий раз упрямо бросала она в лицо своим мучителям. И действительно, они делали с ней все, что хотели.
Как-то они держали Марту в заключении в здании гестапо пять месяцев подряд. Они избивали ее до тех пор, пока она не теряла сознание, затем «приводили в чувство», обливая холодной водой, и били снова. Этим занимались гестаповец Хеген, его начальник Кюттер, прозванный заключенными «колоколом» за то, что обычно размеренно и упорно бил допрашиваемых ножкой от стола подобно звонному молотку по колоколу, а также Трирвайлер, который цинично говорил пришедшей в сознание жертве:
— Марта, если тебе больно, скажи мне.
Но самыми тяжелыми оказались часы, когда она, терпя нечеловеческую боль, в одиночестве лежала на голых деревянных нарах в «своей» камере здания гестапо. Из тюремного коридора и других камер доносились звуки пыток, шум ударов, крики жертв, шаги палачей, щелкание замков открываемых дверей, что означало начало нового допроса и новых пыток. Следующий допрос, новая пытка. И так день за днем…
В это же время в хорошо обставленном кабинете в здании управления гестапо в Берлине под портретом Гитлера сидит заместитель Гейдриха д-р Вернер Бест. На нем черная униформа со знаками различия штандартенфюрера СС. Он занят тем, что пишет оправдание полицейского произвола, который стоит здоровья, а часто и жизни Марте Цюндорф и тысячам других.
Национал-социализм «не терпит в свете своей власти никакого волеизъявления, не включающего в себя волеизъявления всех. Любая попытка навязать или только сохранить иную политическую точку зрения будет искореняться всеми пригодными средствами, как болезнь, которая угрожает здоровому единству неделимого организма нации, независимо от субъективного желания ее носителей…»[117].
Утром 9 ноября 1938 года глухой шум заставляет кёльнского рабочего Эдгара проснуться. Он встает и выглядывает из окна на улицу Овербекштрассе. Со стороны расположенного наискосок от его дома фарфорового завода доносятся громкие вопли, слышится треск дерева. Вскоре начинают вылетать стекла из заводских окон, фарфоровые изделия летят из них на землю и разбиваются вдребезги. Проезжая часть улицы моментально оказывается усеянной осколками. Из боковых ворот вываливается толпа взрослых и подростков. Эдгар замечает во главе ее человека с отличительным знаком командира отряда «Гитлеровской молодежи».
По дороге на работу он видит следы разрушений на Венлоерштрассе. На дверях почти каждого второго магазина желтой краской намалеван какой-то знак, витрины разбиты, товары, лежавшие в витринах и на полках, растоптаны и валяются в сточных канавах. Мебель выброшена из квартир через окна на тротуар.
В течение нескольких дней уже чувствовалось, что что-то должно произойти. В Париже один молодой немец еврейской национальности стрелял в сотрудника германского посольства. Это был акт отчаяния. С этого момента травля немецких евреев в германской прессе и по радио стала еще более разнузданной.
От коллег по работе Эдгар узнает больше. На крыше кёльнской синагоги на Роонштрассе кто-то с самого утра орудует ножовкой. Оказывается, группа штурмовиков пытается спилить металлический стояк, на котором закреплена «звезда Давида». Около полудня она падает под улюлюканье возбужденной толпы на обломки мебели, выброшенной из служебных помещений синагоги. В это время здания синагог уже горели по всей Германии.
9 ноября, в так называемую «Хрустальную ночь», как позднее невинно назвали нацисты антисемитский погром, по их словам, «было разбито лишь совсем немного хрусталя…». В действительности же СС, СА и «Гитлеровская молодежь» получили возможность потренироваться в массовых убийствах, которые начались год спустя в Польше.
В суматохе погрома 9 ноября 1938 года гестапо делала свое темное дело. Все ее отделения на местах получили в эту ночь по радио от своего начальника Мюллера приказ:
«1. В самое ближайшее время по всей Германии будут проведены акции против евреев… Никаких препятствий не чинить. 2. Поскольку в синагогах имеются важные архивные материалы, необходимо принять немедленные меры для их захвата. 3. Следует подготовить арест приблизительно 20–30 тысяч евреев… Отобрать надо главным образом состоятельных»[118].
Увезти в один день в концентрационные лагеря почти 30 тысяч человек, поставив перед ними разбойничью альтернативу «деньги или жизнь», отнять у них все состояние — такое могла сделать только гестапо с ее огромным аппаратом и неограниченными средствами террора. За четыре года пребывания на посту руководителя германской полиции Бест создал систему, способную выполнить такую задачу; гестапо была его творением.
«С 5.45 утра ведется ответный огонь!..» — сообщило радио. 1 сентября 1939 года войска вермахта вступили на территорию Польши. Отряды СС, следовавшие за ними, умножали число убитых и ужесточали террор.
Сейчас мы знаем: там, где маршировала смерть, неподалеку находился д-р Бест. Польша не составляла исключения.
Уже в конце августа Бест сформировал пять диверсионных групп для участия в так называемой «Операции Танненберг»; они состояли из людей СС и СД. За каждой из пяти армий вермахта следовала одна из таких групп. Их задача заключалась в уничтожении польской интеллигенции.
Когда диверсионные группы Беста появлялись в каком-либо польском городе, они имели уже подготовленные списки с именами учащихся старших классов средних школ и студентов, преподавателей и профессоров, журналистов и врачей. Диверсанты врывались в их квартиры, школьные помещения и кабинеты, арестовывали и увозили намеченных людей. Если арестованных не расстреливали на месте, то через несколько дней они оказывались в концентрационном лагере. Цвет польской интеллигенции следовало истребить полностью — такова была цель Беста.
Уже 8 сентября 1939 года, то есть всего неделю спустя после нападения на Польшу, руководители СС похвалялись тем, что по их приказу ежедневно расстреливают 200 поляков. Гейдрих заявил в конце сентября 1939 года: «В оккупированных областях осталось максимум три процента польских руководителей»[119]. В данном случае действовали по принципу, разработанному Бестом: «Как показывает исторический опыт, если вредный дух какого-либо народа искореняется полностью, это не противоречит законам жизни»[120].
1940 год. В последние месяцы Бест проявлял заметно большее недовольство, стал угрюмым. Начальство, правда, никогда не скупилось на похвалы в его адрес, но продвижение Беста по служебной лестнице, к высотам власти в гитлеровском рейхе, прекратилось. Он хорошо понял, в чем состояла причина и от кого это зависело: в качестве заместителя Гейдриха в главном имперском управлении безопасности делать карьеру дальше уже нельзя. Ведь выше его находился любимец Гиммлера и Гитлера Гейдрих, который никого не подпускал к занимаемой им должности, а тем более не позволял обойти себя.
Конечно, даже такой хитрый человек, как Бест, не мог предполагать, что всего через два года Гейдрих будет убит неподалеку от Праги: чехословацкие участники движения Сопротивления бросили в него бомбу. Но в 1940 году у Беста оставалась единственная возможность: уйти из главного имперского управления безопасности и на всякий случай подумать об окольных путях.
Итак, Бест сел за свою пишущую машинку и напечатал на имя Гейдриха заявление, в котором просил освободить его от занимаемой должности и «направить на фронт». Гейдрих, ни минуты не колеблясь, наложил резолюцию: «Согласен»; ведь ни один убийца не может терпеть за своей спиной человека умнее себя.
Летом 1940 года Бесту пришлось здорово попотеть. В течение восьми недель он как «рекрут» 15-го пехотного полка повышал свою боевую выучку. Правда, здесь он, пожалуй, чувствовал себя как дома, поскольку полк состоял из трех полицейских батальонов, сформированных самим Бестом еще в 1933 году в бытность его начальником полиции Гессена. Но затем «рекрут» вновь стал «канцелярской крысой», чем он был всегда. Он занимал пост начальника административно-хозяйственной части в штабе командующего сухопутными силами в оккупированной Франции и сидел в отеле «Мажестик» на авеню Клебер в Париже — далеко от всех фронтов, где стреляли и умирали.
Как Бест «администрировал» — известно. На его письменном столе лежали списки с именами арестованных участников французского движения Сопротивления, которые распространяли листовки, направленные против германских оккупантов и их французских пособников, и активно боролись против них. Из этих списков выбирались имена тех, кого следовало расстрелять в качестве заложников «в отмщение» за действия партизан. Бест хотел посредством новых арестов и массовых расстрелов подавить какие бы то ни было выступления участников движения Сопротивления. Он снова находился в центре террористического аппарата.
22 октября 1941 года. В лагере для интернированных в Шатобриане комендант приказывает построить на аппельплаце арестованных борцов Сопротивления. Проводящий перекличку подходит к микрофону, достает из кармана список и зачитывает имена 27 лагерников, подлежащих немедленному расстрелу.
27 человек выходят из строя и становятся в шеренгу. На их лицах не видно и тени слабости. Раздается команда «вперед!», и приговоренные к смерти направляются к месту казни. Они идут с гордо поднятыми головами, кто-то запевает «Марсельезу», национальный гимн Франции, зовущий к борьбе с врагами отечества.
Самому молодому из этих двадцати семи — 17 лет, его зовут Ги Моке. Он тоже умирает как герой. Когда звучит команда «огонь», он успевает крикнуть «Да здравствует Франция!».
Так же достойно, как эти французы, накануне умерли шестнадцать заложников в Нанте. Все они были не первыми и не последними жертвами Беста во Франции.
В августе 1942 года Бест возвратился в министерство иностранных дел в Берлин, где его ожидало новое задание. Нацисты столкнулись с большими проблемами в оккупированной Дании. Кто сможет их разрешить лучше, чем д-р Бест?
Датское правительство уступило в 1940 году военной мощи нацистов, придерживаясь при этом старого принципа: «Быть в максимально хороших отношениях со всеми воюющими государствами, но в наилучших — с той державой, которая может причинить стране наибольший ущерб».
Такая позиция датского правительства вдохновила нацистов на то, чтобы попытаться заставить господствующие круги Дании приспособить свою политику к политике гитлеровской Германии.
Однако сопротивление фашистским оккупантам становилось все более сильным. Началось оно с массовых собраний, которые датчане завершали песнями, тем самым показывая оккупантам, что отказываться от своей национальной независимости без борьбы они не намерены. Желая продемонстрировать свою поддержку антигитлеровской коалиции, они носили значки и вязаные шапочки тех же цветов, что и летчики английских военно-воздушных сил.
С началом оккупации Дании в апреле 1940 года развернулось и вооруженное сопротивление датчан. Они уничтожали самолеты, танки, железнодорожные вагоны, взрывали склады горючего и трансформаторные подстанции.
Похоже, что политика сотрудничества между датским правительством и нацистами потерпела провал. Гитлер предпринял последнюю попытку спасти свой план, цель которого состояла в том, чтобы грабить оккупированную страну с минимальными для Германии затратами. Он назначил «имперским уполномоченным в Дании» признанного специалиста по «административному принуждению» д-ра Вернера Беста.
В хорошую погоду все копенгагенцы устремляются в «Тиволи» — большой увеселительный парк в центре города. Высокие деревья в его аллеях создают густую тень, которая так желанна в жаркие летние дни. Продовольствия в стране стало меньше, но в небольших кафе все еще предлагают легкую закуску. Открыты даже некоторые рестораны. На эстрадах продолжаются представления. Можно посмотреть выступления танцоров, артистов цирка и пантомиму. «Тиволи» позволяет забыть на какое-то время о том, что страна оккупирована.
Но в июне 1944 года всему этому приходит конец. В «Тиволи» рвутся бомбы и мины, в городе взлетают в воздух жилые дома и заводские корпуса, кинотеатры, гостиницы и другие общественные здания. Фашисты разрушают заводы «Туборг» и «Лифа», они сжигают дотла целые городские кварталы, расстреливают профессоров, адвокатов, врачей и журналистов в их квартирах или прямо на улице.
Фашистские оккупанты объявили чинимые ими бесчинства и массовые убийства «контртеррором».
В то время как люди истекают кровью на улицах, д-р Бест сидит за письменным столом. Как и в Париже, он выбирает из подготовленных СД списков фамилии тех, кто должен стать жертвой эсэсовских убийц. Он решает, какие кинотеатры, памятники и дома следует взорвать.
При этом «любитель порядка» Бест не выходит из себя. Да, он за убийства и террор, но только по плану, в соответствии с «юридическими принципами», по разрешению вышестоящих инстанций.
Так же как в «Боксгеймских документах» 1931 года, Бест требует создания военно-полевых судов, чтобы «не допустить даже видимости произвола».
В конце 1944 года он добивается успеха. Он предотвращает «произвольный» расстрел заложников и вместо этого приказывает ликвидировать их по своему методу. Тем временем Гитлер дает Бесту разрешение на учреждение военно-полевого суда. После 11 марта 1945 года и до окончания войны этот суд «на основании закона» приговорил к смертной казни 62 участника датского движения Сопротивления и передал их эсэсовцам для приведения приговора в исполнение.
По той же причине, по которой Бест пытался придать «законные основания» убийству борцов Сопротивления, он противится и депортации датских евреев: его пугают «отрицательные последствия». Бест достаточно умен, чтобы понять, что уничтожение заложников в качестве возмездия за действия движения Сопротивления может лишь вызвать усиление этого движения в Дании. Он знает также, что антисемитизм, ненависть к евреям, не традиционен для Дании, а поэтому как средство пропаганды не годится. Только по этой причине, а отнюдь не из человеколюбия он уготовил большинству датских евреев иную судьбу, чем еврейским гражданам Германии, Польши, Венгрии и других стран.
В последние недели войны Бест все больше теряет самообладание. Он не может смириться с тем, что «тысячелетняя империя» находится на краю гибели всего лишь через двенадцать лет после ее создания.
Бест сделал все возможное; он «посвятил себя целиком» самой трудной «работе», всегда трудился сверх меры, до мелочей отрабатывая свои террористические планы. Неужели все это напрасно? В то время как часть высокопоставленных нацистских руководителей и эсэсовских палачей уже покидают оккупированную Данию в гражданском платье, Бест остается пока на месте. Он непоколебимо и, безусловно, до самого конца надеется на изменение обстановки.
Лишь 23 мая 1945 года, когда Беста арестовывают и сажают в копенгагенскую тюрьму, до этого эсэсовца с высшим образованием, который в течение двенадцати лет мог казнить и миловать и за которым кровавый след тянется по всей Европе, доходит, что речь идет о его собственной жизни и смерти.
31 июля 1946 года, среда. В Международном военном трибунале в Нюрнберге продолжается процесс главных немецких военных преступников. На скамье подсудимых сидят самые видные деятели нацистской империи: генерал- фельдмаршал Геринг, преемник Гейдриха Эрнст Кальтенбруннер, министры, высокопоставленные деятели гитлеровского вермахта и НСДАП. Минуло четырнадцать месяцев после окончания войны, но они все еще не могут смириться с тем, что народы антигитлеровской коалиции разгромили их «тысячелетний» рейх. Однако они поняли, что здесь речь пойдет о каждом из совершенных ими преступлений. Поэтому они пытаются свалить всю ответственность на тех, кто в 1945 году покончил жизнь самоубийством: главным образом на Гитлера и Геббельса.
Начался очередной день процесса. Слово берет защитник гестапо д-р Рудольф Меркель:
— С позволения Высокого суда я вызываю свидетеля д-ра Беста.
Председательствующий, как положено, говорит:
— Пусть введут свидетеля.
Двери зала открываются, входят два американских охранника. Оба в белых шлемах, с белыми кожаными ремнями, в белых гамашах, с резиновыми дубинками такого же цвета на поясе, с открытой кобурой, из которой торчит пистолет. Между ними идет д-р Бест. Он медленно поднимается на трибуну для свидетелей, вытирает выступивший на лбу пот.
— Ваше полное имя!
— Д-р Карл Рудольф Вернер Бест.
Пожалуй, это единственный правдивый и полный ответ, который суд услышал в этот день от Беста. Он начинает лгать с того момента, когда дает суду клятву «ничего не замалчивать и ничего не прибавлять».
«Я считаю несовместимым с тем положением, которое я занимал, и непригодным с точки зрения собственного достоинства рыться на глазах у врагов в старом германском «грязном белье». Эту фразу Бест написал в 1951 году[121]. Однако такого принципа он придерживался уже в 1946 году, когда выступал в Нюрнбергском военном трибунале.
Его второй принцип: «Не обвинять ни одного немца». Защитник дает Бесту возможность в последний раз блеснуть перед сидящими в Нюрнберге на скамье подсудимых. Он знает их всех: Франка, который должен был обеспечить защиту Беста, когда его обвинили в 1931 году в государственной измене; Фрика, редактировавшего в 1931 году в берлинском отеле «Кайзерхоф» составленную Бестом программу планировавшегося правительства в коалиции с гессенской Партией центра; Геринга, который проявил интерес к Бесту, когда он выступал в 1939 году с докладом у Гитлера; бывшего министра иностранных дел Риббентропа, публично расхвалившего Беста в 1942 году как человека, способного обеспечить «кладбищенскую тишину» в Дании…
Избежать наказания никому из них не удастся. Все равно их повесят. Но эсэсовец под номером 23377 еще раз демонстрирует, насколько серьезно он относится к клятве, сформулированной в 1931 году: «Наша честь — это верность». А верность означает сейчас следующее: Бест оправдывает гестапо как только может. Гестапо была создана якобы для того, чтобы повысить «авторитет» политической полиции, «особенно в глазах членов национал-социалистского движения». Так толкует события Бест. На вопрос, вменялось ли в обязанность сотрудникам гестапо руководствоваться в своей деятельности политическими соображениями, Бест отвечает категорическим «нет». А если гестапо использовалась в делах, выходивших за рамки «общих служебных директив», то это делалось, по его словам, без ведома руководства.
Защитник дает при этом своему «свидетелю» Бесту возможность не только отрицать ответственность гестапо, но и шанс доказать свою собственную невиновность.
Поэтому уже здесь, в Нюрнберге, на вопрос о деятельности «специальных групп» в Скандинавии он отвечает:
— Я хотел бы особенно подчеркнуть, что именно там использовавшиеся силы действовали зачастую вопреки указаниям центральных властей, так как эти указания неизбежно привели бы к жестокому обращению с населением[122].
Так родилась легенда о «борце Сопротивления» Бесте. Позднее другие еще больше раздуют ее…
После допроса Беста в качестве свидетеля его не сажают на скамью подсудимых в Нюрнберге, а снова уводят. Когда приговор в отношении его сообщников приводится в исполнение, он находится уже далеко. Судьи ожидают Беста в датской столице.
В 1948 году суд первой инстанции в Копенгагене приговорил Карла Рудольфа Вернера Беста и его сообщника, нацистского преступника Отто Рихарда Бовензипена, к смертной казни. Суд признал Беста виновным в депортации датчан еврейской национальности, в репрессиях в отношении участников датского движения Сопротивления, «контртерроре», в похищении и убийстве инженера Снога Кристенсена[123].
Но уже в следующем году этот же суд рассмотрел кассационную жалобу, по которой был вынесен приговор: «Обвиняемого Карла Рудольфа Вернера Беста осудить на пять лет тюремного заключения, из которых четыре года он уже отсидел»[124].
Столь мягкий приговор явился сенсацией и вызвал в Дании невероятное возмущение. Ведь не выяснилось вдруг, что Бест невиновен. Свою роль сыграла скорее закулисная политическая и юридическая возня с целью уберечь его от справедливого наказания.
Антигитлеровская коалиция распалась, и США приступили к тому, чтобы полностью вовлечь Западную Европу в сферу своего господства. Дания, присоединившись к НАТО и американскому плану восстановления Европы — так называемому «плану Маршалла», попала в политическую, военную и экономическую зависимость от США. Началась активная подготовка к перевооружению создававшейся в то время Федеративной Республики Германии.
Поджигателям войны удалось очень скоро добиться того, что свидетельством «правильного мировоззрения» стал уже не антифашизм, а антикоммунизм. Ведь для нового «похода против большевизма» годились не бывшие участники движения Сопротивления, а главари и особенно специалисты фашистской Германии.
Д-р Вернер Бест считался признанным специалистом. Смертный приговор, вынесенный ему в свое время, основывался главным образом на обвинении в депортации датчан — евреев. Бест же возражал против нее, не считая депортацию мерой, способной ослабить датское движение Сопротивления; напротив, он опасался, что это приведет к активизации движения.
Такой циничный расчет был заведомо лживо истолкован в 1948 году как смелый поступок Вернера Беста. Утверждение, будто Бест собственно почти ни в чем не виновен, оказало влияние и на Верховный суд в Копенгагене. Самую большую роль в попытках обелить Беста и представить его как человека с безукоризненной репутацией сыграл Георг Фридрих Дуквиц.
В начале семидесятых годов он занимал пост статс-секретаря при федеральном министре иностранных дел и возглавлял делегацию ФРГ, которая вела переговоры в Польше при подготовке договора. Журнал «Шпигель» и другие органы печати превозносили в то время Дуквица как «беспартийного» и «либерального дипломата».
Между тем достаточно взглянуть в личное дело «либерального» г-на Дуквица, чтобы убедиться в совершенно обратном. Так, в 1933 году «беспартийный» Дуквиц вступил в НСДАП (как раз тогда, когда эта партия захватила власть). Уже в 1935 году он руководил одним из главных отделов во внешнеполитическом ведомстве нацистской партии, в 1939 году, то есть с начала второй мировой войны, он перешел в министерство иностранных дел, а в 1945 году служил в нацистском посольстве в Копенгагене. Под видом «советника по вопросам судоходства» он фактически руководил шпионской сетью в Дании.
В отличие от многих других нацистов неприметному Дуквицу в 1945 году не было необходимости бежать из Дании. Его, внешне второстепенного сотрудника посольства, даже не интернировали. К тому же незадолго до окончания войны он посредством хитрых маневров постарался создать себе репутацию противника нацизма[125]. (По словам журнала «Шпигель», Дуквиц спас Шлезвиг-Гольштейн и Данию от полного опустошения, когда он уговорил гауляйтера Карла Кауфмана без боя сдать англичанам подчиненные ему территории. Между тем официально распространенная датским посольством «История Дании» описывает этот акт следующим образом: «В начале мая англичане предприняли наступление на Любек. Они намеревались отрезать русским пути к Дании…»)
Дуквиц, который проживал в старом фешенебельном доме в портовом районе Копенгагена, не оставил в беде своего сообщника. Сначала он заботился о своем протеже, посылая ему книги и письма в тюрьму, а позднее стал одним из самых близких советчиков Беста. Само собой разумеется, что Бест упоминает о Дуквице наряду со своей женой и адвокатом: «Все эти люди — мой адвокат, моя жена и Дуквиц — оказывали мне помощь советами…»
И все же Дуквицу не удалось помешать тому, что протесты общественности вынудили суд первой инстанции в Копенгагене пересмотреть мягкий приговор Бесту. В марте 1950 года Верховный суд Дании увеличил ему срок тюремного заключения до двенадцати лет.
В копенгагенской тюрьме Бест сочинял свой трактат «Философия», в предисловии к которому, в частности, подчеркивается: «Это мысли заключенного, для которого двери тюрьмы иностранного государства все еще не открылись»[126].
Дуквицу, занявшему за это время должность торгового советника в представительстве ФРГ в Копенгагене, ясно, что подразумевает Бест под этой своей фразой: «Настанет время, когда вы наконец вызволите меня отсюда».
Бест нетерпелив. И невозможное становится возможным. Уже в 1951 году Бест на свободе и приезжает в Федеративную Республику Германии.
Он обосновывается в Мюльгейме, и порой ему кажется, что изменений не произошло.
Пост начальника уголовной полиции Мюльгейма занимает старший комиссар Гюнтер Хельвиг. В 1939 году, будучи членом СС, он был взят на службу в СД. К концу войны он служил начальником уголовной полиции в Ботропе. Позднее английский военный суд приговорил его к двум годам тюрьмы за участие в расстреле русских военнопленных. Но это не помешало руководству полиции в Северном Рейне-Вестфалии присвоить ему чин старшего комиссара и восстановить на службе в полицейских органах[127].
В суде Мюльгейма работает старший советник юстиции Ганс Прюфер. До 1945 года он являлся членом суда низшей инстанции и обвинителем в чрезвычайном суде во Фрейбурге[128]. На его счету смертные приговоры, вынесенные в ускоренном порядке участникам движения Сопротивления и дезертирам.
Однако «старыми друзьями» кишели в пятидесятые годы не только полиция и органы юстиции.
В Мюльгейме жил в то время человек, который при Гитлере занимал 45 различных постов в экономике. Он считался одним из виртшафтсфюреров и имел фашистский Крест за военные заслуги I и II классов. Еще в 1931 году он предлагал Гитлеру «дать нашему живущему в невыносимой скученности народу жизненное пространство, пахотную землю и возможность получить работу на территории вплоть до болот на Припяти и устья Дуная»[129]. Известна его готовность частично финансировать реализацию этих планов: в списках тех, кто жертвовал деньги для НСДАП, его фирма всегда находилась на первом месте. 10 декабря 1947 года суд в Мюльгейме при рассмотрении дел о «денацификации» зачислил этого виртшафтсфюрера в III группу; люди, входившие в эту группу, находились под надзором, на их имущество налагался арест, а их политическая деятельность ограничивалась.
Но он потребовал нового разбирательства. 14 июня 1948 года суд в Дюссельдорфе денацифицировал его и признал невиновным. Итак, он вышел сухим из воды!
Речь идет о Гуго Стиннесе из Мюльгейма на Руре. Он не только имел самые тесные связи с нацистским руководством, но и не забывал поддерживать контакты с Америкой.
Через своего брата Эдмунда Стиннеса он был связан с промышленниками США и Англии, а свои контакты с американской разведкой осуществлял при посредстве зятя — Эдмунда Геро фон Шульце-Геверница, проживавшего в Швейцарии.
На вилле Эдмунда Стиннеса в Асконе (Южная Швейцария) состоялась встреча генерала СС Вольфа с представителями американской и английской разведок, на которой обсуждались возможности заключения сепаратного мира между нацистской Германией и западными союзниками и последующей совместной войны против Советского Союза. Поэтому не удивительно, что в июле 1945 года один чикагский банкир, переодетый в форму полковника американской армии, появился у Стиннеса и передал ему обещание, что его экономическая империя ликвидирована не будет[130].
Февраль 1965 года. Шестьсот из восьмисот рабочих и служащих машиностроительной фирмы «Кларк» объявили получасовую забастовку протеста против сокращения расходов предприятия на социальные нужды, что для того периода «социального мира» в ФРГ уже само по себе было достаточно характерным явлением.
Но особенно важное значение эта забастовка приобрела из-за выдвинутого ее участниками второго требования: шестьсот членов профсоюза металлистов настаивали на увольнении управляющего фирмы Освальда Шефера.
Американские хозяева предприятия «унаследовали» Шефера от прежнего владельца фирмы при ее покупке два года тому назад. До 1963 года это предприятие, именовавшееся «Рур — интранс», принадлежало Гуго Стиннесу.
Требование, удовлетворения которого бастующие добивались в феврале 1965 года, стало позднее основной частью многолетнего протеста профсоюза металлистов против кадровой политики Стиннеса.
— С точки зрения профсоюзов, — заявил представителям печати тогдашний первый уполномоченный профсоюза металлистов в Мюльгейме (Рур) Герберт Зандфос, — Гуго Стиннес пристроил на своих предприятиях чересчур много бывших высокопоставленных нацистов и членов СС.
В результате такой кадровой политики Стиннеса пост управляющего получил Освальд Шефер — бывший штурмбанфюрер СС, подозревавшийся в убийстве многих тысяч поляков и советских граждан.
Сотрудники фирмы «Кларк» отказались работать на одном предприятии с этим видным нацистом и достигли успеха: Шефера уволили.
На Леонард-Стиннесштрассе, 52, внимательно следят за происходящим. Там живет юрисконсульт концерна Стиннеса. Если примеру фирмы «Кларк» последуют и другие и аналогичное движение перекинется на концерн Стиннеса, этот юрист может оказаться в затруднительном положении.
Д-р Вернер Бест опасается за свое место. Он служит юрисконсультом у Стиннеса с 1953 года. Через его руки проходят важнейшие бумаги. Перед его конторой останавливаются «мерседесы» владельцев концернов, обращающихся к нему за консультацией. Идет ли речь об увольнении критически настроенного члена производственного совета или о покупке разорившегося предприятия-поставщика, специалист по организационным вопросам Бест ищет решения, которые устраивают главу концерна Стиннеса.
А как приятно было все же сменить тюремное заключение в Дании на руководящий пост в западногерманской промышленности!
Но сколь бы легко ни происходил в общем и целом второй подъем этого эсэсовца, однажды показалось, что Бесту из-за его нацистского прошлого придется раскошелиться. В 1958 году западноберлинский суд приговорил его к выплате штрафа в размере 70 тысяч марок во искупление прошлых преступлений. Конечно юрисконсульт Стиннеса не пошел бы по миру, если бы даже внес такую сумму, но он предпочел опротестовать это судебное решение.
Кассационный суд вновь рассмотрел дело Беста в 1962 году и признал его одним из «главных виновников» нацистских злодеяний. Тем не менее в новом приговоре речь уже шла не о тюремном заключении, не о денежном штрафе в 70 тысяч марок. Бесту надлежало теперь уплатить 100,4 марки штрафа и 65 марок судебных издержек[131].
Тогда Беста часто видели в суде. В качестве свидетеля он выступал на многих процессах нацистских преступников. Одной из его «гастролей» было участие в крупном суде над бывшими охранниками концентрационного лагеря Освенцим, состоявшемся в шестидесятых годах во Франкфурте-на-Майне.
Эсэсовцев, зверски издевавшихся в свое время над заключенными Освенцима, осудили за их преступления; человек же, который нес ответственность за создание аппарата, превратившего эти зверства в систему, который объявил сопротивление преступлением, караемым смертью, этот человек после своих «свидетельских показаний» всякий раз покидал здание суда как свободная личность.
Тот, кто в немногие погожие дни лета 1980 года прогуливался в Мюльгейме по набережной Рура, возможно, встречал приветливо раскланивающуюся с соседями супружескую пару, регулярно совершающую там свой моцион. Живут они на Менденерштрассе, в доме № 8-а.
Однако едва ли кто-либо знает, что под личиной порядочного пенсионера скрывается не кто иной, как д-р Вернер Бест. До сих пор ему удавалось уклоняться от неприятных вопросов журналистов.
И все же мы считаем, что стоит упросить человека, входившего в число самых высокопоставленных чинов СС в пресловутом главном имперском управлении безопасности, высказать свое мнение. Ведь мы имеем дело с чиновником, от которого зависела судьба миллионов людей в оккупированной Европе.
Мы представляемся студентами, готовящимися к семинару на тему «Личность и история», и поэтому обращаемся к Бесту в соответствующем почтительном тоне.
— Вы были современником трех, если не четырех периодов новейшей истории Герма
нии, и не только современником, но порой даже участником их формирования. Следовательно, можно, пожалуй, без преувеличения утверждать, что вы — личность историческая, — говорит один из нас.
Короткая пауза. Бест молчит. Мы продолжаем:
— Мы предлагаем воспользоваться вашей биографией в качестве эмпирической основы для изучения взаимосвязи личности и истории и хотели бы с этой целью просить вас побеседовать с нами.
Снова пауза. Но теперь он, похоже, уже считает, что настало время ответить. Он говорит любезно, приветливо, но все же с некоторой сдержанностью. У него хорошо поставленный, несколько высокий голос пожилого человека.
— По окончании войны(!) я отказывался давать какие бы то ни было интервью. Однако то, о чем просите вы, — нечто иное. Это ведь не предназначено для публикации.
Мы не возражаем ему.
— Мне уже 77 лет, и поэтому следовало бы немного подготовиться к беседе, о которой вы просите.
Мы условливаемся вступить в контакт в письменной форме и ясно изложить наши вопросы.
Минуло четырнадцать дней, но Бест молчит, и мы решаем вновь позвонить ему. Он не торопится. Наконец мы получаем толстый пакет с обратным адресом:
Д-р философии Вернер Бест,
4300, Мюльгейм V/Pype/.
Менденерштрассе, № 8-а.
В пакете лежит досье объемом почти в сто страниц. К нему приложено письмо, в котором Бест перечисляет, что он посылает нам: свою «биографию», «составленную когда-то»; выдержку из восьмой речи Фихте, обращенной к народу, «для обоснования и разъяснения «принципа народности», которым я руководствовался в своей политической деятельности»; «заметки об Адольфе Гитлере от 17 марта 1949 года» (с просьбой вернуть); и, наконец, «копию моей „Философии отрицания“».
Нужно много времени, усилий и словарь, чтобы расшифровать его философию и изложить ее простыми словами.
«Приблизительно до конца войны, — пишет Бест, — я с помощью «принципа народности» по Фихте отстаивал телеологическую метафизику и верил в ее правильность. Пережитое мною разбило веру в телеологический порядок международных событий». Проще говоря, это означает: величайшая несправедливость, самая дикая жестокость, подавление, лишение свободы, война и разрушение, пытки и массовые убийства, попрание целых народов — все это уживалось с его «верой», если не считать только одного — «пережитого» им незадолго до окончания войны: заката, разгрома фашизма.
Яснее сказать он не мог.
Излишне, разумеется, упоминать о том, что на написанных им ста страницах невозможно найти ни капли раскаяния, ни признаний.
Проходит довольно продолжительное время, в течение которого мы якобы тщательно изучаем сочинения Беста, и вот мы звоним ему в третий раз. К телефону подходит его жена. Вежливо спрашиваем, можно ли переговорить с д-ром Бестом, и получаем утвердительный ответ.
После обмена несколькими ничего не значащими фразами и надлежащих ссылок на его бумаги переходим к существу дела.
— Считаете ли вы нас теперь достаточно информированными, чтобы встретиться для беседы?
— Это зависит от вас. Если вы чувствуете, что хорошо ознакомились со всем, — пожалуйста.
Разумеется, мы готовы к этому. Но тут начинается.
— Правда, нашу встречу придется на некоторое время отложить. У моей жены был инфаркт миокарда, и нам нужно несколько недель отдохнуть.
Но разве женщину, страдающую от последствий инфаркта, подпускают к телефону, чтобы узнать, кто звонит? Разве будет звучать таким свежим голос женщины, которая настолько нуждается в отдыхе, что ее муж даже накоротке не может принять посетителей в своем доме?
Уговорить Беста не удается. Похоже, что он вообще не хочет встречаться для беседы. Так же, как Вильгельм Хеттль или Курт А. Бехер.
Однако обергруппенфюреру СС Вернеру Бесту придется все же говорить.
В 1965 году против Беста возбуждено уголовное дело, в котором ему вменяется в вину убийство 8700 человек. Обвинительное заключение по этому делу представлено суду еще в 1972 году.
За эти преступления в Польше — только за эти (!) — он должен будет нести ответственность.
А может быть, и нет?![132]