Зина не отследила момента, когда раздался щелчок и привычный механизм опять пришёл в действие, отрабатывая заданную программу. Они снова были вместе. Как будто не прошло двенадцати лет, и Зина только вчера в последний раз закрыла за собой дверь их тайной квартиры. А сегодня передумала и вернулась.

Правда, квартира была другая: недвусмысленно оборудованная для интимных встреч. Вообще, многое говорило о присутствии в жизни Валеры других женщин, но Зина не стала делиться с ним своими наблюдениями. «Потом, — подумала она, — я разгоню конкуренток. А пока…»

В сущности, ей было нечем жертвовать ради него. У неё и выбора-то не было. Встреча с Валерой показалась Зине самым ярким событием за последние годы.

Что касается Валеры, то он был явно рад.

— Я знал, что ты никуда от меня не денешься. Это судьба!

Эти слова должны были прозвучать с самодовольством, но голос его дрогнул, отчего у Зины защемило сердце.

Она отметила, как постарел её бывший возлюбленный, как изменился его взгляд, сколько седины прибавилось в волосах. Зина, напротив, расцвела за последние годы. И это было естественно. Они находились на разных ступенях одной и той же лестницы и двигались в разных направлениях. Он уже давно начал свой спуск, а она ещё не достигла верхнего пролёта. И сейчас их разница в возрасте была ощутимее, чем прежде.

Зина прикинула: когда у них всё начиналось, ей было двадцать, ему — сорок восемь. Сейчас ей шёл тридцать четвёртый год. Значит, Валере перевалило за шестьдесят.

Она никогда не задумывалась о зловещем смысле чисел. Стареют родители — что поделаешь, это нормальный процесс. Смерть любимого дедушки стала для Зины настоящей потерей, причинила боль, но не ужаснула.

Теперь же она почувствовала, как по спине пробежал холодок.

Крутая и длинная, но не бесконечная лестница уходила вниз; ещё пара пролётов — и он скроется из виду. Ей же предстоит задержаться наверху. Она построит там, на верхней площадке, замок своих иллюзий, обживется и, чего доброго, поверит в свою неуязвимость. И, подобно многим другим, до последнего будет цепляться за этот верхний пролёт. Даже начав спуск, будет медлить, тянуть время, неохотно оставляя ступень за ступенью…

Зина смотрела на бледно-розовую полоску неба, пробивавшуюся из-под жалюзи, и думала о том, что не представляет себе жизни без этого мужчины. Где бы он ни находился — далеко или рядом, он всегда был для неё олицетворением силы и мощи.

Валера был вечным, как египетская пирамида, как скала фьорда. И даже когда её созидательное время закончится и она сойдёт с дистанции, он по-прежнему будет кого-то учить, рассказывая о поколении X, ушедшем в небытие…

— Никогда не думал, что буду заниматься торговлей стройматериалами. — Он состроил дурашливую гримасу, подчёркивая нелепость ситуации.

— А что в этом плохого? — Зина пожала плечами. — Ты создал фирму, которая приносит тебе прибыль. Что ещё нужно?

— Дело не в том, что меня не устраивает прибыль. — Сейчас он выглядел постаревшим и усталым. — Дело в том, что я размениваюсь на всякую ерунду и не следую своему призванию.

Зина вспомнила его пренебрежительное: «Ого! Призвание?» — и почувствовала, как что-то похожее на злорадство шевельнулось в её душе. «Хватит, — сказала она себе, — сколько можно ворошить память, зачем вспоминать о том, что давно мертво и неактуально».

«Перестань припоминать выброшенные палки», — так говорила когда-то бабушка. Зина в детстве была пацанкой и верховодила стайкой мальчишек. Дворовая компания игралась палками, камнями и всякими неликвидами с ближайшей свалки металлоотходов. Зина притаскивала «любимые игрушки» домой, а строгая бабушка всё это выбрасывала, за что внучка устраивала ей многодневный бойкот. А потом годами припоминала сокровища, которые выбросила бабушка, апеллируя к утраченному доверию. Что ж, видимо, она не изменилась с детских времён.

Злопамятность и ранимость — главные и неискоренимые пороки поколения X. Интересно, поймёт ли это когда-нибудь Валера, содрогнётся ли при мысли о том, какую боль он ей причинил?

— Ты и представить себе не можешь, где и с кем мне приходилось проводить переговоры, — промолвил он, помрачнев. — Может, расскажу когда-нибудь… потом.

Зина понимала: Валера не станет распространяться о своей деятельности в ту пору, когда он не был ещё знаком с ней. В отличие от большинства женщин своего поколения, Зина не была любопытна. Она знала, что Валера носил погоны. Это проявлялось и в его тоне, и в выправке, и в диктаторском отношении к ней. Однако подробности её не касались.

— Ты мне напоминаешь Броуди, героя Арчибальда Кронина, — сказала Зина.

И процитировала:

— «Он, Броуди, — торговец шляпами! Он этого не стыдился, наоборот, он наслаждался смешной нелепостью этого факта…»

Тут Зина осеклась: зачем она провоцирует очередную перепалку на пустом месте? Валера не терпел, когда над ним подтрунивали. Его также задевало, если кто-то бравировал перед ним своей начитанностью. В культурном плане у него, выходца из семьи путиловских рабочих, были пробелы.

Зина смотрела на Валеру и недоумевала, почему не замечала этого раньше, не усматривала собственных комплексов и реальных проблем в его стремлении подчеркнуть её, Зинино, несовершенство.

— Если уж говорить о нелепости, то ты как была, так и осталась нелепой девочкой, — произнёс Валера, обнимая Зину и посмеиваясь, словно его совершенно не задели её слова.

«Неужели он изменился, — подумалось с радостным удивлением, прежде чем знакомая тёплая волна захватила её и поволокла в блаженный водоворот. — Неужели мы ещё способны меняться?»

Позже он скажет, словно прочитав её мысли и отвечая на них:

— У меня три внучки, ты представляешь — три! Я только сейчас понял, каким был плохим отцом. И только сейчас, наверное, научился любить…

Конечно, Зина понимала: работа секретарши — не то, чего она заслуживает. Но, по крайней мере, у неё была теперь нормальная зарплата. Нормальная по сравнению с учительским окладом или зарплатой заведующей галереей. Видимо, Валера высоко ценил её профессиональные и деловые качества. А может, были другие причины.

— Я бы назначил тебя на должность своего помощника, — сказал он однажды, — но Витёк отлично справляется со своими обязанностями, и нет формального повода его «подвинуть».

Витьку, Валериному помощнику, было двадцать шесть лет. Он двигался в шеренге молодых, которые дышали в затылок её поколению. Зина поймала себя на неприязненном отношении к «ним». Естественно, львиная доля её неприязни предназначалась конкретно Витьку. Зина не скрывала, что недолюбливает этого рослого красавца с жизнерадостной улыбкой, в отвратительной розовой рубашке (они как раз были в моде у молодых мужчин) и сером костюме (из разряда тех, что никогда не выходили из моды). Ей казалось, что Витёк, в отличие от неё самой, никогда не задавался вопросами о смысле жизни и сути вещей. Он просто жил, комфортно и уверенно, жил так, как она сама никогда не умела. И поэтому Зина ему завидовала.

— Помимо помощника, в фирме есть и другие должности, — заметила Зина.

— Да-да, — поспешно произнёс Валера. — Я отправлю тебя на обучение, ты сможешь быстро вырасти в фирме.

Но больше к этому разговору они не возвращались.

— Ты напрасно смешиваешь одно с другим, — сказал Аркадий. — Возможны либо личные отношения, либо деловые. Нельзя совместить несовместимое.

Они встречались раз в месяц, пили кофе, как старые добрые друзья.

— Я сама не понимаю, как так получилось, — пожаловалась Зина. — Наверное, мне от него никогда не уйти.

— Скорее всего, это манипуляция на глубинном уровне, — предположил Аркадий. — Ты сама не замечаешь, как оказываешься на крючке. Не успев даже раскусить приманку.

— Мне неприятно об этом думать. Проще всё объяснять высокими чувствами.

Примерно тогда произошла её ссора с отцом. Зина и брат Саша иногда приходили в гости к папе и его жене. Зина на дух не переносила мачеху, свою ровесницу. Ей было сложно маскировать неприязнь. Впрочем, неприязнь была обоюдной. После одной из перепалок Зина перестала приходить к отцу, а тот прекратил ей звонить.

Было немыслимо переломить себя и однажды взять да приехать вместе с Сашей. Или просто набрать папин номер.

И почему-то лез в голову давний случай, когда папа встречался с Валерой, чтобы обсудить будущее дочери.

Она тогда практически не вставала с дивана, не ходила в университет и отказывалась от еды. Мама по двадцать раз на дню заглядывала к дочери в комнату, предлагая то поужинать, то выйти прогуляться, то выпить витамины или биодобавки, которые она купила специально для Зины. Та нехотя отмахивалась и снова отворачивалась к стене. Она понимала, что мама встревожена. Будучи простой и замкнутой, мать действительно не знала, как себя вести, чем помочь дочери.

Отец лучше находил с Зиной общий язык. Его деликатности хватило на четыре дня. Ворвавшись в Зинину комнату, он за шиворот поднял её с кровати, невзирая на протесты, одел и отвёз в магазин, где заставил выбрать себе новые джинсы и платье. Вернее, выбрал их сам. Потом они отправились в бассейн.

Возможно, это был не самый мудрый поступок со стороны папы — сунуть депрессивную девушку в холодную воду, да ещё заставить проплыть десять дорожек. Но мера подействовала — она оживилась.

— Несколько раз мне хотелось опустить руки, погрузиться на дно и не всплывать, — позднее призналась Зина отцу.

— Я привык рисковать, особенно в ситуациях, где речь шла о вас с братом или о маме, — признался отец. — Я был уверен в тебе, знал, что ты не утонешь, а всплывёшь.

Отец, в прошлом военнослужащий, замполит, был решительным и бескомпромиссным. К сожалению, Зине не достались в наследство эти качества. Зато их в полном объёме унаследовал брат.

В тот же вечер в ресторане отец заказал ужин на двоих и чайник ароматного тонизирующего чая. Помедлив, попросил принести дочери бокал вина, а себе — сто граммов коньяку. Побарабанил пальцами по столу, собираясь с мыслями, и произнёс:

— Я встречался с твоим мужчиной.

— С кем? — Зине показалось, что она ослышалась.

У неё зашумело в голове, застучало в висках. Она бы затруднилась ответить на вопрос, что хуже: что папа в курсе её личной жизни, её связи с человеком немолодым и вдобавок женатым или что он бесцеремонно влез в эту жизнь, ходил к Валере, и они обсуждали Зину в её отсутствие.

— Не могу сказать, — продолжал отец, — что я от него в восторге, но впечатления трепача он не производит. Я ожидал худшего.

— И… каково резюме? — с горькой усмешкой спросила Зина.

— Дочь моя, дочь Зевса, ты прекрасно понимаешь, что так не может продолжаться до бесконечности. Я не могу смотреть, как ты валяешься на диване. Ты ведь не живёшь, а мучаешься из-за этого старого козла.

— Мы расстались. Он должен был тебе это сказать.

— Расстались? Надолго ли, вот вопрос. Он говорит, что любит тебя и не готов смириться с очередным твоим «взбрыком». Он, кстати, несколько раз звонил, но ты не подходишь к телефону.

Зина разревелась. Отец хмуро достал из кармана носовой платок и протянул дочери.

— Успокоилась? Вот и хорошо. Слезы ещё никому не помогли.

— Папа, что мне делать?

— Хочешь, чтобы я разобрал возможные варианты? — поинтересовался отец.

Зина угрюмо кивнула.

— Допустим, я на него надавлю, ты подыграешь, и он расколется. То есть уйдёт из семьи, женится на тебе, и ты получишь своё счастье. Я не в восторге от такой перспективы, — отец вздохнул и закурил, — да и ладно. Никакие законы, божеские и человеческие, не стоят слезы ребёнка. Моего ребёнка. Но…

— Что — «но»? — Она вскинула голову.

— Но это фантастический вариант, Зинок. Мужчина в таком возрасте, чтоб ты знала, держится за семью. Возможно, он помечется, подёргается, как старая коза на верёвке, и приползёт к жене просить прощения. Как ты будешь чувствовать себя тогда?

Зина всхлипнула и отпила из бокала.

— Но даже если всё сложится, ваше счастье будет недолгим. Зачем тебе муж, который лет через пять превратится в развалину? — Отец грустно улыбнулся.

— Папа, ты хочешь сказать, что видишь себя развалиной через пять лет? Вы же ровесники.

Вместо ответа отец озабоченно посмотрел на часы.

— Слушай, мы засиделись. Я вызываю водителя. В общем, подумай, дочь, подумай. Если нужно, я с ним ещё пообщаюсь.

— Спасибо. Я сама разберусь, пап…

Отец был лучшим другом в период, когда она переживала потерю любви. Зине шёл двадцать второй год, когда он впервые обрисовал ей ценность семьи для мужчин своего возраста. И ей было тридцать три, когда папа ушёл от мамы к Зининой ровеснице.

Зина внимательно присматривалась к отцу. Он выглядел помолодевшим, осунувшимся, немного смущённым. Похоже, не собирался возвращаться к прежней жизни, тем более «приползать просить прощения». Слава Богу, новых братиков и сестричек у них с Сашей пока не намечалось. Папина жена имела сынишку семи лет, с которым папа, к удивлению выросших сына и дочери, охотно возился. Он проводил с пасынком даже больше времени, чем с родными детьми, когда они в этом нуждались. Конечно, их с братом это задевало. Но больше всего Зину мучило другое.

«Неужели, — думала Зина, — это папина догма о привязанности мужчины к семье уничтожила её любовь?»

— В какой-то момент я готов был бросить всё ради тебя, — однажды признался Валера.

Зина помрачнела, притихла, ушла в многодневные раздумья. «Оказывается, это папа виноват в том, что не сбылось, не состоялось», — думала она.

Отчуждение усилилось. Ей всё реже хотелось видеть отца, слышать его голос. И уж совсем не хотелось думать о том, что он, наверное, счастлив в своей новой жизни. В то время как они, оставленные им, — Зина, мама, брат…

Однажды горькие размышления вырвались наружу.

— …Эти годы я могла бы прожить с Валерой, — произнесла она ожесточённо.

Зина сказала эту фразу не кому-нибудь, а бывшей подруге Ире. Они неторопливо прогуливались по бульвару. Лицо Иры выглядело виновато-участливым, в её жизни всё было нормально, незатейливо, средненько, и Зину потянуло на откровения.

— Представляешь, — она усмехнулась, — ты бы никогда не встретила Севку. Ведь я не была бы за ним замужем. Но зато я бы сейчас жила с Валерой, и, возможно, у меня было бы всё…

— У тебя не было бы тебя, — возразила Ира. — Зинка, разве ты — самоубийца? Как можно думать о том, что могло бы быть, если бы тебя нынешней не существовало? И перестань накручивать. Ваша связь с Валерой была безумной, психопатической. От таких связей не рождаются семьи и дети. От них бросаются под поезд или убивают из ревности.