Накануне Восьмого марта мы миримся.

— Мне твой Томас всыпал по первое число, — жалуется Ангелина. — Сказал, что я — никакая не подруга. И что он сам тебя давно любит, и всё у вас хорошо.

«Томас — настоящий друг, чего не скажешь о тебе…» — угрюмо думает Люся.

— Прости меня, Люсенька! В меня будто нечистая сила вселилась. Из-за Кольки этого, паразита…

— Да ладно, забудь.

— Мы вообще-то на праздник в универ идём? — переводя разговор на другую тему, интересуется Маша.

Она выглядит бледной и осунувшейся, но почему-то ни Люсе, ни Софе, ни даже Любаше не хочется нарушать защитный барьер, которым Маша от нас отгорожена.

— Конечно, идём, — отвечает за всех Ангелина.

И опять заискивающе смотрит на Люсю.

— Идём, идём, — отвечает Люся, чувствуя, что уже почти не злится на Гелю. — Новый год мы в семьях провели — теперь надо хоть Восьмое марта отметить так, чтобы не было потом мучительно больно за убитые студенческие годы.

— О, вольный перевод Островского? — Маша саркастически приподнимает бровь.

Люся не реагирует на выпад.

— Тогда встречаемся в холле у гардероба завтра, в шестнадцать часов, — подытоживает Любаша. — Все красивые и при марафете, поняли? Я принесу фотоаппарат, будем фотографироваться на память.

На следующий день в холле родного вуза нас встречает самодельный плакат. По листу ватмана среди каляк-маляк в стиле детского рисунка бегут огромные красные буквы: «Праздничное мероприятие в честь 8 Марта…», а зелёные буквы помельче услужливо добавляют: «…И дискотека!» И цветные надписи справа, слева, в углах, наискосок бесцеремонно забегают вперёд, визжа: «Super Hits — Европа+!», «Golden music!» и, наконец, «Танцы — шманцы — обжиманцы!»

Мы встречаемся у входа — все, кроме Ангелины. Как и велела Любаша, «красивые и при марафете». Маша, похожая на нахохленного воробья, в заиндевелом пуховом платке, с припорошенной снегом чёлкой (март не только не радует оттепелью, но, напротив, выдал мороз), в гардеробе словно сбрасывает с себя чехол, из которого выступает тонкая, жгучая, роковая Кармен. Безумные юбки она сшила себе сама, а чёрная с розами декольтированная кофточка подарена ей на день рождения Ангелиной. Конечно, импорт, «трофей от Гликерии», как говорят подруги, из страны развитого капитализма. Любаша, Софа и Люся немеют, увидев свою подругу в таком амплуа.

— Что? — хохочет Маша. — Ох, и сделаю я вас сегодня, курочки!

— Я бы поостереглась. А то за длинный язык у нас карают.

С этими словами Люся снимает пуховик. На ней — салатное трикотажное платье с чёрной отделкой. Платье — тоже из трофеев Гликерии. Скромные мамины малахитовые бусы смотрятся на его фоне вполне пристойно. Никаких колец в ушах, как у Машки, никакой бижутерии. Люся знает, что одета она со вкусом и аристократично, и особенно это бросается в глаза на фоне Маши.

— Если ты — Кармен, то я — Скарлетт О'Хара, — говорит Люся, посмеиваясь и переобуваясь в мамины лодочки. Им десять лет, но мама бережно обращается с обувью, поэтому туфли нигде не отклеились. Однажды Люся, ещё школьница, тайком их надела, ушла гулять и вляпалась в гудрон. Потом она тёрла страшные пятна на шершавой коже, ревела белугой и всерьёз хотела выброситься из окна. Отчим, как всегда, выручил. Заступился за Люсю перед мамой, сам отнёс туфли в окраску какому-то заводскому умельцу — спас и обувь, и дочь.

— Ну, ты даёшь, Люська… Я бы не узнала тебя, — восхищённо выпаливает Любаша.

Она сумасшедше кудрява («Всю ночь спала на спиральных бигуди, представляете!»). Блестящие ноги, обтянутые «лукрой» — Люсиным бонусом, раздаренным подругам, — вызывающе выстреливают из ботфортов, бёдра почти не прикрыты кожаной юбчонкой. Блузка, конечно, прозрачная. Любаша мешкает, прежде чем сдать в гардероб новенькую шубку-разлетайку из каких-то диковинных хвостиков, но потом всё-таки расстаётся с сокровищем. На завистливый вопрос Люси: «Ого, сколько стоит?» — Любаша небрежно отвечает: «Понятия не имею!»

Софа снимает дублёнку и остаётся в сером костюме. Люся смотрит на подругу с огорчением: неужели та не могла хоть сегодня приодеться? Следующая мысль, которая посещает Люсю: а ведь Софа похудела. Костюм облегает красивое тело, полное в нужных местах, и уже не вызывает ассоциаций с сосисочной обёрткой. И Люся восторженно говорит:

— Девчонки, посмотрите на Соньку!

— Ты, Софа, превращаешься в настоящую красавицу! — замечает и Маша.

Софа краснеет, смущённая вниманием.

Подруги проходят через импровизированный пикет, где стоят парни-охранники, и называют свои фамилии. Парни ищут в списках:

— Иванова — есть, проходи. Кириченко, Малиновская — просим, барышни. А вы кто будете? Как-как?

— Айнбиндер, — повторяет Софа, заливаясь краской.

Ей всегда неудобно произносить свою фамилию. Казалось бы, она одна такая, а постоянно перевирают, переспрашивают.

— Ага, есть. Проходите, барышни, — молодой охранник дурашливо раскланивается.

— А Лукомникова пришла? — спрашивает Маша.

— Лукомникова — да, — отвечают парни, просмотрев отмеченные фамилии.

— Значит, Гелька уже там. Сейчас увидит нас «при марафете» — то-то будет шок!

Однако шок случается у нас самих — тут же, на входе. Потому что навстречу, рассеянно глядя вдаль, плывёт Ангелина. На ней красное платье, грудь наполовину открыта, по подолу разрез до бедра. И — что самое невероятное — голова у Ангелины абсолютно голая. То есть лысая, выбритая.

— Ангелина, ты что натворила? — в ужасе кричит Любаша.

Ангелина вздрагивает, поднимает глаза, недоуменно осматривает всю нашу компанию. И хохочет, запрокинув голову:

— O-о, вот это да! Сюрприз! Привет, девчонки!

— Как ты могла? — строго спрашивает Маша. — Сама ведь говорила: женщина без волос и в брюках — это ничто…

— Ну, так я же без брюк, — ещё громче смеётся Ангелина.

А Софа изумлённо смотрит на подругу и наконец выдаёт:

— Геля, ты прямо ведьма Гелла!

— Пустое, она принципиально не читает «Мастера и Маргариту», — замечает Люся.

Вдруг за Люсиной спиной раздаётся знакомый голос:

— Попрошу не упоминать в моём присутствии этот крамольный сатанинский роман.

Мы оборачиваемся… и немеем. Позади нас стоит ещё одна Ангелина. С той лишь разницей, что эта — с распущенными белокурыми волосами и в длинном синем платье (юбка клёш, воротник стоечкой).

Мы стоим, растерянно переводя глаза с одной Ангелины на другую. А они обе вдруг начинают хохотать, одинаково запрокидывая головы и показывая белоснежные зубы. И Люся, первой сообразив, в чём дело, восклицает:

— Это же Гликерия! Сестра Гели — Глюка! Ну, вы и устроили нам встряску, девочки.

— Давай знакомь меня с подругами. — Гликерия толкает сестру в бок. — Это, наверное, Маша? Я так и подумала. А где безобразница Люся?

Ангелина пристыженно краснеет. Все смеются, включая «безобразницу Люсю». Нам немного неловко, ведь мы наряжены в вещи, привезённые Глюкой сестре. Впрочем, Гликерия как будто не замечает этого. Зато внимательно смотрит на Софу:

— Это Коко Шанель? Стильная ты девочка!

И Софа вновь смущённо отворачивается.

Дискотека — мощный антидепрессивный фактор. Поистине, творят чудеса полчаса ритмичных судорог на танцполе и пара-тройка медляков с факультетскими юношами или пришлыми, допущенными в оранжерею по блату студентами из «мужских» вузов. Потом мы сидим за столиком и пьём шампанское.

— Тебе не скучно там жить? — спрашивают девочки у Гликерии.

— Нет, нормально. Жаль, сестре никак не могу вдолбить, что из этой страны нужно бежать. Придумала себе какие-то обязательства перед своей церковной общиной… Перед вами… Вы хоть скажите ей, девочки, что тут ей нечего делать.

— Если мы — близнецы, то это не значит, что я должна быть твоей тенью, копией, — возражает Ангелина.

— Понятно, — отзывается Гликерия, — ты так боишься стать мной, что всё делаешь назло мне. Да и себе самой — тоже.

— А вот я не хочу уезжать, — произносит Софа. — Мои родители хотят, а я — нет.

— Тихо, девки. Давайте послушаем, как они препираются, — говорит Маша. — Это ещё увлекательнее, чем наши с вами ссоры.

— Она думает, что моя вера и мой патриотизм неискренние, — обернувшись к нам, словно ища поддержки, заявляет Ангелина.

— Хочешь знать, Гелька, что я думаю? Я думаю, когда-нибудь ты прозреешь. И захочешь сбежать от всего…

Ангелина мрачнеет.

— Ладно, мне пора. — Гликерия встаёт. — Рада была повидаться с тобой, дурёха. И знакомству с вами, девочки, тоже.

— Может, проводишь сестру? — предлагает Маша Ангелине. — Ты будешь жалеть, если вы попрощаетесь на такой ноте.

Конечно, мы её поддерживаем.

После ухода сестёр все какое-то время задумчивы. Но постепенно праздник берёт своё. Мы смеемся и дурачимся, а Люся рассказывает сон:

— …И вот мы — в аудитории, гасим свет после занятий. Вдруг я остаюсь одна. Вы уже вышли и ждёте меня снаружи. Внезапно дверь открывается, и заходят два кришнаита! Они направляются ко мне, и тот, который главный, зловеще говорит: «Это ты хотела увидеть кришнаита? Ну, что же, смотри…» Вы ведь помните мои шалости в кришнаитском кафе? У меня от страха пропадает голос. Я пытаюсь заорать, а вместо этого беззвучно шепчу: «Машуня, Машуня…» Тут второй кришнаит тычет пальцем мне в грудь и произносит: «Умей проигрывать!»

Мы смеёмся над каверзами Люсиного бессознательного.

— Дурочка ты моя, — с непривычной нежностью в голосе говорит Маша и гладит Люсю по спине. — Даже в своём кошмаре звала меня. Придёт умная и храбрая Маша и всё разрулит. Ах ты дурочка…

— Девчонки, мне пора, — спохватывается Любаша, бросив взгляд на часы.

Мы уже давно не спрашиваем, куда она исчезает, где тусуется. Нам кажется, что Любаша улетает за недоступный нашему зрению, только ей одной ведомый горизонт.

Однако она всегда возвращается к своим подругам.

— Так, давайте уже расходиться, — решает Маша, проводив Любашу взглядом. — Вот и Люське завтра на работу…

— Нет, — торжествуя, отзывается Люся. — Я ушла из фирмы. Ноги моей больше не будет в этой помойке с тараканами.

— Ну? И ты молчала?

— А о чём тут рассказывать, — Люся разводит руками.

И, внезапно помрачнев, обращается к Софе:

— Слушай, Сонька, тебе помощь по уходу за бабулей не требуется? Ты спроси у родителей насчёт квалифицированной сиделки…

И Софа сочувственно предлагает:

— Люсь, давай я тебе просто дам денег в долг. Отдашь, когда сможешь. Если не забудешь, конечно…

После прощания с сестрой Ангелина в одиночестве бредёт по городу. На душе тоскливо и тяжко. Сестра словно пошатнула её уверенность в том, что она живёт правильно и что путь её — единственный, хоть и трудный. Ангелине необходимо сейчас же, немедленно поделиться своими сомнениями с человеком, которому она безоглядно, безгранично доверяет.

И она решается.

Сорок минут спустя Ангелина стоит на пороге квартиры Инны и нажимает на звонок:

— Инна, это срочно! Если вы дома, пожалуйста, откройте. Мне нужна ваша поддержка, совет наставника…

Инна что-то долго не открывает. Странно, где же ей быть в такой поздний час, когда — Ангелине это доподлинно известно — Инна молится Господу Богу и читает теософскую литературу, просвещая свой ум и просветляя веру? Наконец, на очередной (и, как она решила, последний) призыв Ангелины раздаются торопливые шаги, поворачивается ключ в замке и приоткрывается дверь.

Перед ней стоит Николай, в кальсонах, полуобнажённый.

— Чё те надо? — неласково бурчит он. — Сударыня регентша почивают, утомившись.

Ангелина буквально скатывается по лестнице. Спотыкаясь, бежит через двор и ревёт, как выпоротая девчонка. Так Геля рыдала лет пять назад, когда папа вышвырнул зимой из квартиры Глюку в одном белье. Ангелину душат обида, и ярость, и какое-то другое чувство, которому она пока не знает наименования.

— О, девушка, белло ангело, нон плакаль, — вдруг слышит Ангелина.

Повернув голову, она видит мужчину неприглядной наружности — немолодого, в ушанке. На лице его — сострадание и восторг. Ангелина отшатывается в тоске и отвращении, когда чужая рука пытается погладить её по щеке.

— Холёдно, я согревать всю тебя, — бормочет ханыжный тип. — Я купать тебя в россо вино. Белиссима, скромный русский берёзка…

— Пошёл к чёрту! — набрав в лёгкие ледяного воздуха, кричит Ангелина, впервые в жизни помянув нечистую силу. — Не хватало мне только тебя, гадкий нищий!

Она бежит прочь, потом останавливается, озирается в ужасе. Ангелина стоит около гостиницы «Европа». И впрямь лишь нечистая сила могла занести её сюда. Здесь — Содом и Гоморра: припаркованные лимузины, респектабельные иностранцы, валютные проститутки. Интересно, откуда тут взялся бомж и куда смотрят охранники?

Софа, проговорив час по телефону с Тимофеем, читает, лёжа на диване. Её отец Яков Михайлович стучит в дверь дочери и зовёт:

— Софочка, иди скорее сюда.

Почему у папы такой деревянный голос?

— Софочка, твою Малиновскую показывают по телевизору.

Софа выбегает из комнаты и мчится в гостиную.

В программе «600 секунд» показывают свидетелей перестрелки в ресторане «Баку». Убито двое рэкетиров, ещё несколько посетителей ранены. Онемевшая Софа видит на экране Любашу — растрёпанную, с поцарапанной щекой, слава Богу, живую…

Софа не помнит, какими словами уговаривала папу отвезти её в отдел милиции. Любаша выходит, медленно, под руку с Ирочкой. «Дорогая, ты не ранена? С тобой всё в порядке?» В ответ — неопределённое движение головой, беззвучное шевеление губ. «А твой-то жив?» — шепчет Софа, приблизив губы к Любашиному уху, чтобы не услышал папа. «Он скрылся… Да, жив…» — еле слышно отвечает Любаша. «Ну, вот видишь, он вернётся за тобой. Всё будет хорошо!» Софа обнимает подругу, тормошит, пытается расшевелить.

К отделу нетвёрдой походкой приближается мужик в старой «Аляске» и лохматой ушанке. Что он тут делает? Почему протягивает руки к Любаше, всхлипывая, окликает её: «Доченька…»? Любаша дрожит, отворачивается, зарываясь лицом в мех Софиного пальто. Ирочка тоже отстраняется от мужчины, её лицо, мгновение назад растерянное, становится замкнутым и жёстким.

Софа ведёт Любашу к машине. Мир вокруг кажется ей фрагментарным, прыгающим, как будто невидимый оператор пьян и вот-вот выронит камеру.

— Испортили праздник, — еле слышно произносит Любаша. — Я и тебе его испортила…

— Ничего, ничего. Папа отвезёт вас домой. Ты девочкам потом сама… если не хочешь, то и я не… — говорит Софа, просто чтобы что-то сказать.

Разумеется, никто не догадывался, что это был наш последний праздник.

Чем дальше отходит поезд от станции отправления, тем чаще задаёшься вопросом: что, если бы мы знали заранее, в какой момент всё закончится? Попытались бы хоть что-то изменить? Любили бы сильнее, находили бы нужные слова, запечатлевали бы мгновения в памяти, как на качественной плёнке?

Если бы знать заранее, что последний раз видишь отца, приехав провести вечер в родительском доме. Он сидит на диване рядом, и ты можешь его потрогать, стоит протянуть руку. И есть возможность сказать: «Папа, прости…» За что? За всё. Просто — прости.

Если бы знать заранее…

Наши поезда уже готовы к отправлению. А мы даже не успели собрать чемоданы в дорогу.

Мы ещё не знаем, что Софа вскоре забеременеет от Тимофея. Русоволосый кудрявый красавец открестится от нежданного отцовства, отчислится по собственному желанию и отправится в армию. Его призовут как раз к началу первой чеченской кампании. На Софу свалится много забот, но она никогда никому не пожалуется. Со стороны будет трудно оценить последствия произошедшего для Софиной семьи. Мы узнаем только, что папа Софы с братом Давидиком уедут в Израиль, а Софа останется жить в той же квартире в старом фонде с мамой, бабушкой и дочкой. Она пропустит год, но после смерти бабушки вернётся и доучится. При распределении Софа выберет специальность тифлопедагога и, получив диплом, пойдёт работать в школу для слепых детей на проспекте Шаумяна.

Мы ещё не знаем, что у Маши через месяц умрёт мама. Неожиданно, когда все уже поверят в чудо. Отчим после похорон вернётся на родину, в бывшую союзную республику, а Маша пропадёт. Её телефонный номер перестанет отвечать на наши звонки. Летом Маша появится в вузе, сухая и сдержанная, сообщит, что устроилась нянечкой в отделение для онкологических больных и пришла забрать из деканата документы. Потом она поступит в Первый медицинский университет, и больше мы о ней не услышим.

Мы ещё не знаем, что Томас не вернётся, останется в Англии насовсем, и что Люся, пережив депрессию, поправится и займёт его место воспитателя в клинике. Люсе доверят маленьких аутистов, и она защитит диссертацию по проблеме аутизма, словно чувствуя, что навыки работы с такими детьми впоследствии пригодятся ей самой.

Мы ещё не знаем, что «ханыжный дед» в ушанке и в ватнике, приставший к Ангелине у гостиницы «Европа», окажется итальянским предпринимателем с большими связями и завидной пробивной силой. В следующий раз «скромная русская берёзка» увидит его на своём пороге в приличном костюме, с букетом роз и сумкой продуктов. Будет и кольцо в бархатной коробочке, но оно явится на всеобщее обозрение позже. После короткой перепалки с домочадцами Ангелинин папа в ярости хлопнет дверью, а Геля, неожиданно для себя и для растерянной матери, выйдет к гостю с распущенной косой и в роскошном платье — подарке сестры, а позже бросит и университет, и церковный хор и уедет с мужем в Неаполь.

А Любаша? Любаша попросту исчезнет. Причины навсегда останутся неизвестны.

Люсе и Софе до окончания университета придётся ходить по одним коридорам, но прерванная дружба не восстановится. И Люся долгие годы будет грызть себя вопросом: почему она не написала Софе, не позвонила, не приехала, когда той было трудно? Постеснялась, да и попросту не знала, как вести себя с подругой-мамой, что с ней делать и о чём говорить.

Но это произойдёт позже.

А сейчас — нам семнадцать. Мы делим на пятерых принесённый из дома обед. Ходим по широким, как проспекты, университетским коридорам, обнимая друг друга за талии. Шепчемся на лекциях, обмираем от страха перед экзаменом, и если даже ссоримся, то не всерьёз. Мы вместе, и поэтому у нас всё получается. И так будет всегда, всегда, всегда.