Всё утро звонил Миша, но она не брала трубку. Лежала, глядя перед собой, слушая долгие, тягучие звонки. Потом, словно спохватившись, лихорадочно набирала другой телефонный номер. Абонент был вне зоны доступа.

«Пьёт», — догадалась Зина.

Что ещё он может делать после вчерашней сцены? Она ведь знает его как облупленного.

Ближе к полудню появился Витёк, помощник Валеры.

— Привет, Зина. Ты где?

Валерий Иванович отпустил меня на неделю по личным обстоятельствам, — соврала она.

Конечно, возмутительно, что Валера ищет её через помощника, а сам отключил телефон…

— Валерий Иванович в больнице, — сообщил Витёк.

Зина собралась моментально, как в горячке, думая только об одном: успеть, пока он жив!

Беда случилась утром, когда толпа людей текла в офисное здание. Обвалился гигантский уродливый козырёк над главным входом. Придавило нескольких человек. Слышались крики, у входа скапливались зеваки, охранники орали: «Назад!», кто-то вызывал спасателей и скорую. А цементные ломти продолжали падать, как бомбы, на ещё живых людей. Валера подоспел к завалу первым. Ему удалось вытащить и накрыть собой двух потерявших сознание девушек. Вот в этот момент… Удар был сильный, но до приезда скорой он находился в сознании, разговаривал, даже давал инструкции. Как он сейчас? В отделении просили перезвонить, его как раз оперировали. Нет, ничего не надо, там жена и сын с невесткой. А уж её, Зинку, Валерий Иваныч велел и на пушечный выстрел не подпускать.

— Принесли черти, — проворчал Валера.

Но ей послышалась радость в голосе.

С перебинтованной головой, загипсованный, ухмыляющийся, он выглядел бы комично, если бы не бледные физиономии родственников.

При появлении Зины в палате произошло смятение. Переглянувшись друг с другом, Валерины родные, сидевшие кто на стуле, кто на краешке кровати, кто на подоконнике, встали и бесшумно вышли, стараясь не пересечься с Зиной случайным взглядом (не то что задеть локтем). Смесь почтения и брезгливости сквозила в их походках и выражениях лиц.

Как только они остались одни, Зина подошла к кровати, опустилась на колени и уткнулась лицом в его грудь — осторожно, бережно, боясь причинить ему боль.

— Меня как катком расплющило, — похвастал Валера, неуклюже погладив её относительно уцелевшими пальцами правой руки. — Говорят, всё очень плохо.

— Как тебя угораздило? — выдохнула она.

— Я и не помню толком, как это произошло. Боялся, что ты меня таким увидишь.

— Я люблю тебя, — вырвалось у Зины.

— И я тебя люблю, — отозвался он.

— Больше всего на свете.

— Больше жизни.

И это не было ложью. Есть такие моменты, когда скажешь всё что угодно. Лишь бы удержать ближнего у края пропасти, лишь бы не сорваться туда самому.

— У вас полминуты, — проговорила с порога медсестра. — И вообще, ему нужен покой, а вы, уважаемые, не считаетесь с режимом больницы. С утра столпотворение, хоть зови главврача. Есть приёмные часы… Девушка, вам плохо? Пойдёмте со мной, я померяю вам давление.

По дороге домой Зина вспоминала отца. Скоро ей опять предстоит ходить в больницу, ждать в коридоре, терять сознание от неизвестности… А потом её мысли, сами собой, перетекли на брата.

Поколения отца и брата — родственные по духу, здоровые и успешные. Потому что история отыгралась на промежуточном — её — поколении, оберегая тех, кто шёл впереди и кому они дышали в затылок, и тех, кто шёл следом, наступая им на пятки. Их теснят с двух сторон. И когда бумеры сойдут с дистанции, Зину и её сверстников выкинут с беговой дорожки те, кто поджимает сзади. Потому что эти новые люди — наглые, они больше верят в себя, и им больше доверяют бумеры.

Зина прибавила скорость. Выезжая на кольцевую автодорогу, продолжала ожесточённо думать о незатихающей вражде, которую вели друг с другом два непримиримых поколения. Одно — всесильное и несгибаемое, и потому беспощадное к неудачникам, но уже теряющее силы, терпение, уставшее от многолетних войн. И другое — не нашедшее ни себя, ни смысла жизни; не знавшее ни настоящей нужды, ни полноценного комфорта; защищённое, как бронёй, отцовской тиранической любовью; малосильное и безвольное, но амбициозное и требующее признания…

«Как они от нас устали, наверное», — подумала Зина.

А мы? Устали тоже. Но куда мы без них?

Плачьте о нас, плачьте. Жалейте нас, ибо мы заслуживаем жалости.

Она летела на скорости сто восемьдесят километров в час, как птица, подрезанные крылья которой вдруг отросли и обрели силу.

Пошёл дождь. Видимость стала нечёткой.

Кто-то истошно сигналил; впереди на дороге маячили предостерегающие знаки «Полоса перекрыта, сбавьте скорость», но Зина ничего не видела и не слышала. Завизжали тормоза, сработали подушки безопасности, но они не могли смягчить удар: машину, въехавшую в ремонтную технику, переломило надвое. И когда зазвучали — испуганно, тревожно, назойливо — аккорды песни, записанной на Мишин телефонный номер, сама Зина была уже далеко… Где? Кто знает. Возможно, в Риме, предназначенном ей ещё до рождения, но проигранном или уступленном без борьбы какому-нибудь ушлому бумеру, эхо-бумеру… Кому-нибудь, кто способен лучше распорядиться таким достоянием — как он распорядился судьбами целого поколения, оказавшегося в кювете… Впрочем, никакой несправедливости в этом нет. Ведь, как записано в протоколе пухлого тома небесной канцелярии — а там всё записано, — акт передачи был совершён естественно и добровольно, с дарственной надписью: «Поколению победителей — от поколения проигравших».