Было бы просто сказать, что это моя работа. Что я сохраняла дистанцию и изучала его как объект. Но это было бы неправдой. Мои ноги сами уводили меня к нему. Ни один путь не обходил его камеру стороной.

Я была охвачена одержимостью, жаждала вновь и вновь впитывать его слова и мысли. Он ничего не требовал, никогда не умолял, но… Боже… каждой клеточкой тела я ощущала, что он ждет меня там. Он дарил мне чувство, будто я — его последняя надежда, способ спастись от бездонной пропасти времени.

— Что можно увидеть, если не смотреть на тебя? — внезапно спрашивает он во время нашей очередной встречи.

Я отрываю взгляд от блокнота.

— Что ты имеешь в виду?

Он пожимает плечами.

— Я имею в виду: кто ты, когда никто на тебя не смотрит? Когда никто не считает, как часто Мэри моргает?

Ответ застревает у меня в горле.

В сознании — странная пустота там, где должны рождаться слова. Вопрос остается во мне чужеродным телом, окутанным туманом полуправд и неопределенности. Я пытаюсь отыскать ответ в глубинах души, но нахожу лишь размытые очертания того, что хотела бы высказать.

Его способность к обучению внушает мне страх. С пугающей легкостью он определяет, какие слова пробивают бреши в моих тщательно возведенных стенах, какие вопросы подбираются слишком близко к самой сердцевине моей сущности и как виртуозно использовать повисшую тишину между нами. Когда в ходе одной из встреч я чувствую, что теряю контроль над ситуацией, то решаюсь перейти в контратаку.

— Знаешь ли ты боль утраты?

Я ожидаю холодного, клинического ответа, но вместо этого сталкиваюсь с его молчанием. Секунды тянутся бесконечно, пока на его губах не появляется понимающая улыбка. Он словно играет со мной, зеркалит мои движения. Позволяет мне метаться в поисках выхода — ровно так же, как я позволяю это ему. Его глубокие темные глаза, не отрываясь, глядят на меня, и окружающее пространство теряет смысл.

— Каждый день я теряю... — шепчет он наконец, будто для самого себя.

Я начала верить, что понимаю его, хотя часто ловила себя на мысли, что просто занимаюсь самообманом. Все чаще меня одолевал один и тот же вопрос: остается ли происходящее между нами терапией или уже переросло во что-то иное?

Он не был тем мужчиной, на которого оборачиваются на улице, не обладал красотой, способной заставить окружающих замолчать. Черты его лица отличались резкостью, угловатостью, порой он выглядел почти заурядно.

И все же в нем таился необъяснимый шарм — притягательность, не поддающаяся словесному описанию. Что-то особенное скрывалось в его голосе, в едва уловимых жестах, в той терпеливой тишине, которую он хранил там, где другие уже давно бы заговорили. Я сопротивлялась этому притяжению, но понимала: сопротивление давно проиграно.

— Иногда мне снится, что я стою в операционной. Ни пациента, ни света. Только я, одна, с ножом в руке.

Он молчал так долго, что я почти решила, что он ничего не ответит.

Наконец он спрашивает:

— И что ты при этом чувствуешь?

Я поднимаю глаза и, не желая того, все же ищу его взгляд.

— Облегчение.

Через мгновение я почти что шепчу:

— И вину.

Что-то изменилось в его глазах. Взгляд стал мягче, но не для того, чтобы утешить меня, а чтобы поймать и удержать, словно я уже принадлежала ему.

— Тебе стоит перестать сопротивляться. Тьма давно уже забрала тебя. И она отдает тебя мне.

Он прав.

Что-то внутри меня перестало сопротивляться, не с громким треском, а тихо, незаметно, словно вкрадчиво просачиваясь в сознание. Постепенно, капля за каплей, подобно лекарству, что медленно растекается в крови, и в какой-то момент уже не разобрать — ты еще в ясном уме или уже поддался его воздействию.

Постепенно я начала корректировать его дело. Поначалу лишь мелкие детали: одно слово здесь, иной термин там. «Опасность» незаметно превращалась в «тенденцию», а «непредсказуемый» становился «неясным». Только чтобы он остался и ради возможности продолжать его видеть. И в глубине души я осознавала: он давно понял. Знал все с самого начала. Дерек никогда не задавал вопросов, ответов на которые не знал бы заранее.