Это была третья ночь в закрытом отделении, именно тогда я впервые взяла в руки его дело. На титульном листе имя было выведено красными чернилами. Не просто так — это явно служило предостережением.

Дерек Мозеро.

Преступник.

Убийца.

Недееспособный.

Манипулятор.

Никаких родственников.

Без намека на программу реабилитации.

Ни малейшего проблеска надежды, способного прорваться сквозь беспросветную тьму его участи.

Дело состоит из страниц, заполненных цифрами. Отчеты чередуются с диагнозами, и среди них выделяется заметка, которая навсегда врезается в мою память: одиночная камера, максимально изолированная, без какой-либо возможности внешних контактов.

Я еще не знаю, как он выглядит, но осознаю, что он единственный в отделении, кого даже не выводят на прогулку. Единственный, чья дверь для медперсонала становится границей, которую они пересекают лишь шепотом, словно их слова могут его разбудить, привлечь или же спровоцировать.

Я стою в конце коридора, все еще с делом в руках, которое кажется мне все тяжелее с каждой секундой. Из последней камеры доносится звук — не угрожающий, а скорее похожий на эхо, застрявшее в стенах. Тем не менее в моей голове словно распахивается дверь, которая до этого была заперта.

Мое сердце бьется быстрее от мысли, которая формируется во мне так ясно и холодно, что почти причиняет боль: он звучит так, будто он единственный, кто мог бы меня понять.

Роль, которую я играю, является лишь оболочкой. Врач со строгим взглядом и безупречной прической, дочь, чья жизнь постепенно угасает между долгом и напускным благополучием. Но за этой маской таится нечто иное.

Скрытое под моей кожей, недоступное чужим взглядам и невысказанное даже для меня самой. Возможно, потому что слова никогда и не требовались.

В ту ночь я плохо спала. Ворочалась на простынях, пропитанных запахом дезинфектанта, вслушивалась в шаги ночной смены за дверью, приглушенное гудение электронных замков и все равно видела его. Вернее, то, что рисовало мое воображение за этим именем. Тень на стене, которая больше, чем жизнь, и темнее, чем мои мысли.

Я воображала его руки не потому, что хотела знать, что они совершали, а чтобы почувствовать, какими они могли быть. Твердыми или мягкими. Контролируемыми или дрожащими. Представляла, как звучит его шепот, слова, которые никто не смеет произносить.

Пока я лежала, заточенная между долгом и желанием, во мне пробуждалось любопытство. И в тот миг я поняла, что должна открыть его дверь.