Я никогда не была той, кем хотели видеть меня другие. В их глазах я всегда оставалась девушкой с безупречной внешностью и дочерью с блестящими оценками, чья улыбка питала гордость семьи. Со временем меня провозгласили целительницей, спасительницей, носительницей надежды. Но глубоко внутри я никогда не стремилась сохранять жизни. Меня куда больше завораживал момент угасания.

Меня влекло любопытство: что происходит, когда тело достигает своих крайних пределов, когда его вскрывают и пытаются прочесть, словно давно забытую, покрытую пылью книгу. Моя мать всегда говорила, что я тихое дитя. Нежное создание, дар небес, хрупкая, словно первый луч на рассвете. Она никогда не замечала моего взгляда, следящего за скальпелем отца, когда он осторожно выкладывал его вечером из кожаной сумки на дубовый комод. Холодный инструмент, который завтра снова будет рассекать плоть.

Ее глаза не видели, как я стояла ночами перед зеркалом в ванной, разглядывала голубые вены под бледной кожей и задавалась вопросом: какая из них приведет меня к той окончательной тишине, к которой я так стремилась?

В восемь лет во мне впервые зародились эти опасные мысли. Что, если я просто сделаю это? Все началось с мальчика из моего класса. Гигант для своего возраста, чей голос гремел по коридорам, а слова летели, как копья. Я наблюдала, как он бушует и разрушает невидимые стены приличий, и в моей голове рисовалась картина, как мир затихнет, если он однажды просто исчезнет. Крики умолкнут. Стук в висках стихнет. Только покой. Но я никогда не переходила к действию. Как я могла? Мои предки носили белые халаты, а не окровавленные руки.

Я стала врачом не по призванию и не по велению души, а потому что это был единственный легальный способ научиться вскрывать тела. Научиться их препарировать, не вызывая вопросов. Научиться разбирать их на части и собирать заново, словно это и есть воплощение нормальности. Но не каждый из нас рожден, чтобы исцелять. Некоторые лишь учатся делать вид, что способны на это.