После маминого ухода папа стал странным.

Не в том смысле, что раньше был понятным, а потом внезапно стал инопланетянином. Нет. Просто до этого у него всегда было ощущение внутреннего каркаса. Даже если он уставал, раздражался, молчал, был несправедливым или резким — все равно внутри него чувствовалось что-то несгибаемое. Как будто он знает, куда идет, даже когда все вокруг валится.

А после мамы этот каркас как будто треснул.

Он стал приходить раньше. Стал чаще быть дома. Стал спрашивать, поела ли я, не нужно ли что-то купить, не забыла ли про экзамен, не хочу ли вместе поужинать. То есть формально — все то, чего любой нормальный отец и так должен делать.

Но чувствовалось, что за этим стоит не обычная забота.

А паника.

Паника человека, который понял, что теряет слишком много сразу, и теперь пытается схватить хоть что-то.

Однажды он предложил приготовить ужин сам.

Это было почти смешно. Мой отец и кухня всегда существовали в отношениях вежливого отчуждения: он ел, благодарил, иногда даже вдохновенно хвалил, но сам воспринимал готовку как разновидность форс-мажора.

В тот вечер он сделал пасту.

Переваренную. Слишком соленую. С соусом, который, кажется, состоял из сливок, отчаяния и неуверенной попытки добавить базилик «для итальянского настроения».

Я ела молча.

Он сидел напротив и тоже делал вид, что все нормально.

— Ну как? — спросил наконец.

Я пожала плечами:

— Если честно, преступление против макарон.

И вдруг он рассмеялся.

По-настоящему. Коротко, устало, но живо.

— Понял.

И в эту секунду мне стало так его жалко, что я чуть не заплакала.

Потому что он ведь правда пытался.

Неловко. Поздно. По-мужски топорно. Но пытался.

— Я не умею с тобой разговаривать про это, — сказал он потом, убирая тарелки в раковину.

— Про что?

— Про нас. Про маму. Про то, что произошло.

Я сидела за столом и крутила в руках вилку.

— Тогда не говори как взрослый. Говори как есть.

Он долго стоял ко мне спиной.

Потом повернулся.

— Я виноват перед тобой.

Вот и все.

Не идеальная речь. Не красивая форма. Не психологически выверенное признание. Всего одна фраза.

Но я почему-то именно ее и ждала.

— Перед мамой тоже, — добавила я.

Он кивнул:

— Да.

— И перед собой.

Он слабо усмехнулся:

— Это ты уже добиваешь.

— Ага.

Мы молчали.

Потом я спросила:

— Ты ее любишь?

Он не стал думать.

— Да.

— Тогда почему ты так все испортил?

Вот тут он сел.

Прямо напротив. Вдруг очень уставший. Очень настоящий.

— Потому что любить и уметь жить с этой любовью — не одно и то же, Карин.

Я долго потом вспоминала эту фразу.

Потому что, кажется, именно в ней и было все взрослое несчастье.