После маминого ухода дом изменился странно.

Не драматично, не как в кино, где сразу видно катастрофу: пустые комнаты, гулкая тишина, бокал на полу, разорванные фотографии. Нет. Внешне все почти осталось тем же. Те же стены, те же вещи, тот же свет в коридоре по вечерам.

Изменились мелочи.

И именно они оказались страшнее всего.

На крючке в прихожей больше не висело ее пальто.

В ванной исчезла половина баночек.

На кухне папа не мог найти специи.

В гардеробной появилась пустота, которая почему-то выглядела не как свободное место, а как вырванный кусок жизни.

Однажды я зашла в мамину комнату — тогда она уже жила отдельно, но некоторые вещи еще оставались. Дверь была приоткрыта, и я сначала хотела просто взять зарядку, которую когда-то оставила у нее на тумбочке.

Но открыла шкаф.

И долго стояла, глядя внутрь.

Пустые вешалки.

Несколько платьев, которые она не забрала сразу.

Коробка с шарфами.

На верхней полке — ее духи.

Шкаф выглядел как место после побега.

Как будто из него не просто вынесли одежду. Из него вынесли женщину.

Я взяла один из ее свитеров. Серый, мягкий, тот самый, который она часто носила дома. Прижала к лицу и почувствовала ее запах — крем, немного духов, что-то теплое, привычное, мамино.

И тогда расплакалась.

Не громко. Не красиво.

Просто стояла в шкафу, как идиотка, с ее свитером в руках и понимала: что бы они там ни решали между собой, для меня это уже реальность. Мама больше здесь не живет. И ничего нельзя вернуть одним нормальным ужином или разговором на кухне.

В тот момент в дверь постучал отец.

Я вздрогнула.

— Карин?

Он вошел и увидел меня — с маминым свитером, заплаканную, злую, потерянную.

Лицо у него стало таким, что я сразу поняла: ему больно не меньше.

Но жалеть его в ту секунду я не могла.

— Что? — спросила я резко.

Он посмотрел на шкаф.

Потом на меня.

— Я просто хотел спросить, будешь ли ужинать.

— Серьезно? — усмехнулась я. — Вот это уровень трагедии. Мама ушла, а мы обсуждаем ужин.

Он подошел ближе.

— Я не знаю, как правильно, Карина.

— А раньше знал?

Он молчал.

Я прижала свитер крепче.

— Она пахнет домом, — сказала я тихо. — А дом теперь пахнет тобой и едой на доставку.

Он опустил голову.

И почему-то именно эта его сломленность разозлила меня еще сильнее.

— Не смотри так, — сказала я. — Не надо, чтобы я тебя сейчас жалела. Я не хочу жалеть. Я хочу, чтобы вы были нормальными.

Слово «нормальными» прозвучало глупо, почти по-детски. Но я тогда не знала другого.

Отец стоял молча.

Потом очень тихо сказал:

— Я тоже этого хочу.

И тут мне стало совсем плохо.

Потому что если даже он хочет — и все равно ничего не может исправить, значит, взрослость вообще сильно переоценена.