Тристан

Кофе холодный и на вкус, как отстой из никогда не мытой френч-прессы, но я пью его так, будто этот хлипкий предлог допить напитки реален. Снежинки запутываются в темных волосах Фредди.

— Это не кажется настоящим, — говорит она. — Мы вдвоем, идем к моей квартире-коробке.

Черт бы ее побрал, за то, что она амбициозна и умна, а еще искренна и застенчива. Я могу справиться с одним или другим, но с обоими? Это больше, чем человеку положено выносить.

— Мы друзья, и это дружеский поступок. Как ты нашла это место?

Она делает глоток газировки.

— Женщина, которой принадлежит квартира, живет несколькими этажами ниже. Кажется, раньше там жили их помощницы по хозяйству, а потом горничная, когда она у них была. Теперь она одна, муж умер, дети разъехались. Моя подруга из Уортона жила там, пока училась в Колумбии на бакалавриате.

Я киваю.

— Она свела тебя с хозяйкой?

Фредди кивает, тепло улыбаясь.

— Джеральдина прелесть. Она нелегко доверяет, понимаешь, и то, что меня порекомендовал кто-то, кто ей нравился, помогло. Потом мы встретились, и она решила, что я ей тоже нравлюсь.

— Ты и правда выглядишь идеальной кандидатурой, чтобы впечатлить пожилых дам, Чопорная, — говорю я. — Надеюсь, она ничего не знает о «Позолоченном зале»?

— Боже, нет. И не смей там ничего об этом упоминать, пока мы внутри.

— Думаешь, она шпионит за тобой?

— Наверное, нет, но я не хочу рисковать.

Мы останавливаемся перед зданием из серого камня, очень похожим на любой жилой дом на Верхнем Вест-Сайде. Фредди кивает швейцару. Он кивает в ответ, но бросает на меня взгляд, который мне хорошо знаком. Это взгляд «ты-мне-незнаком», сдобренный порцией «веди-себя-прилично».

Так что Фредди удалось очаровать и его, помимо парня из гастронома и других стажеров в Exciteur. Я не удивлен, потому что вот он я, поднимаюсь к ней в квартиру с холодным кофе в руке, который я, похоже, отчаянно хочу допить.

— Я живу на последнем этаже, — говорит она, останавливаясь у лифтов. — У меня одно окно, но из него ничего не видно. Разве что несколько крыш, глухую кирпичную стену и пару мест, где сидят голуби.

— Это считается, — говорю я. — Кирпич... интересно на него посмотреть.

— Лжец, — говорит она, заходя вслед за мной в лифт и нажимая кнопку верхнего этажа. Ее руки сцеплены перед ней, и я вижу, как она замирает. Ее взгляд прикован к цифрам этажей, меняющимся на табло.

А, да. Боязнь высоты.

— Я не буду судить о том, где ты живешь, — говорю я, приподнимая бровь. — Если ты об этом переживаешь.

Ее взгляд не дрогнул, но она улыбается.

— Конечно не будешь. Из твоей квартиры же виден Центральный парк, верно? Я помню, ты говорил об этом по телефону.

— Да, виден, — признаю я. — Но что такое Центральный парк по сравнению с кирпичной стеной? Просто несколько деревьев. Ничего такого, чего я раньше не видел.

Это вырывает у нее короткий смешок.

— В отличие от кирпича.

— Знаешь, как говорят: увидел одно дерево — увидел их все, — говорю я, пытаясь отвлечь ее разговором, пока лифт медленно ползет вверх. — Но кирпичи... в них бесконечные нюансы. Цвета. Фактуры. Размеры.

Она отрывается от своего поединка взгляда с панелью лифта, чтобы бросить на меня насмешливый взгляд.

— Это что, какой-то фетиш, Тристан?

Я криво улыбаюсь.

— О, если ты хочешь поговорить о...

Лифт со скрипом останавливается. Свет мигает раз, другой, а затем гаснет. Нас поглощает кромешная тьма.

Фредди не кричит, но вздох, доносящийся с ее стороны, полон такого ужаса, что я по инстинкту двигаюсь к ней.

— Все хорошо, — говорю я. — С нами все в порядке.

— Этого не может происходить, — ее голос дрожит от усилия сохранить самообладание. Моя рука обхватывает ее руку, пальцы чувствуют мягкость ее пальто.

— Дыши, Фредди. Дыши. С нами все будет хорошо.

Она делает глубокий, судорожный вдох. Я кладу руки ей на плечи и слегка сжимаю, будто могу удержать ее на месте одним лишь прикосновением.

— Ты дышишь?

— Да, — шепчет она. — Тристан, мне кажется, у меня сейчас будет паническая атака. В любую секунду трос может лопнуть, и мы рухнем вниз...

— Нет, — твердо говорю я. — Этого не случится. Знаешь, что будет?

— Что? — выдыхает она.

— Мы сядем прямо здесь и позвоним в техническую службу, а также твоему швейцару. Они все починят в мгновение ока.

Я нащупываю стальную стену и мягко опускаю нас обоих на пол. Она послушно скользит вниз. И тогда я делаю то, чего не должен, но мы здесь только вдвоем, и по прерывистости ее дыхания я вижу, что она на грани. Поэтому я притягиваю ее к себе в объятия.

— Дыши, Фредди. Глубокий вдох, глубокий выдох.

Она дрожит, но слушается меня, подстраиваясь под мои преувеличенно глубокие вдохи и выдохи. Я обнимаю ее за плечи, и ее волосы щекочут мне нос.

— С нами все будет хорошо, — говорю я. — Лифт выглядит новым. Уверен, автоматический сигнал уже отправлен.

Но панель в лифте не горит. Нажатие кнопки тревоги, скорее всего, ничего не даст. Возможно, отключили электричество? Руки Фредди впиваются в застежку моего пальто, цепляясь за края.

— Ты знаешь номер своего швейцара?

Она качает головой, но после нескольких вдохов отвечает.

— Кажется, он есть у меня в телефоне.

— Я позвоню ему.

— Хорошо. Дай мне минутку.

Я держу ее, проводя руками по ее рукам, пока она не успокаивается достаточно, чтобы засунуть руку в карман и протянуть мне свой телефон. На экране ее телефона горит уведомление. Сообщение.

Люк: Прекрасно провел время сегодня, Фред. Надеюсь, ты позволишь мне показать тебе город и на следующих выходных тоже.

Я закрываю надоедливое сообщение. Сейчас не время, Тристан, хотя имя отпечатывается в моей памяти. Пролистывая контакты, я нахожу запись «Швейцар Том» и нажимаю «Позвонить». Включаю громкую связь.

— Это Том, — говорит голос. — Чем могу помочь?

— Это Тристан Конвей и Фредерика Билсон. Мы вошли в здание несколько минут назад и сейчас в лифте. Он остановился примерно на тринадцатом этаже. Весь свет погас, панель не работает.

— Черт, — говорит Том, и, несмотря на непрофессионализм, я могу только с ним согласиться. — Я сразу же вызову техника. Не волнуйтесь, оба. Такое уже случалось.

Тогда его следовало починить раньше, думаю я.

— Мы подождем. Пожалуйста, держите нас в курсе.

— Конечно, сэр. Мы вытащим вас в мгновение ока, — короткая пауза. — С мисс Билсон все в порядке?

Подняв голову с моего плеча, Фредди прочищает горло.

— Со мной все хорошо, Том.

— Хорошо. Тогда сидите спокойно, — говорит он и вешает трубку.

У Фредди вырывается прерывистый, испуганный смешок. Я не вижу ее лица, но мне не нужно это, чтобы понять ее реакцию.

— Сидите спокойно, — выдыхает она.

Я опускаю руку и обнимаю ее за талию, угадываемую даже сквозь толстое пальто.

— Ты слышала, что сказал мужчина. Иди сюда.

Она придвигается ближе.

— Ты не думаешь, что мы умрем?

— Нет, — говорю я. — Даже отдаленно. Давай снова подышим, дорогая.

Мы синхронно дышим десять долгих, медленных вдохов и выдохов, все это время моя рука движется у нее по пояснице плавными, успокаивающими поглаживаниями.

— Хорошо, — шепчет она. — Мне лучше.

— Хорошо, — тихо отвечаю я.

— Я сосредотачиваюсь на тебе, а не на стометровом падении под нами.

Моя рука касается ее волос у шеи, густые пряди щекочут кожу.

— Тогда сосредоточься на мне.

Она прочищает горло.

— Ты можешь немного поговорить?

— Хорошо, — говорю я, делая голос мягким и успокаивающим. — Ты говорила раньше, что хочешь узнать меня поближе. Знаешь, я мог бы рассказать тебе всякое.

Ее молчание — знак продолжать, и я продолжаю, проводя рукой по ее волосам. Они словно шелк под моей ладонью.

— Я родился и вырос в этом районе. Буквально в нескольких кварталах отсюда. Больше нигде я не хотел бы жить постоянно. Нью-Йорк — мой дом.

— Несмотря на голубей и туристов, — шепчет она.

— Несмотря на них, — соглашаюсь я. — Возможно, меня привлекает весь этот кирпич в городе.

Она один раз смешливо фыркает — маленькая победа. Я вытягиваю ноги перед собой и крепче обнимаю ее.

— Мой любимый вкус мороженого — манго.

— Манго?

— Да. Манговый сорбет, если точнее.

— Необычно.

— Ну, с моей точки зрения, я оставляю все печенье-тесто и мятную шоколадную крошку вам, остальным. Ситуация «win-win». Давай подумаю, что еще... — я лихорадочно ищу в памяти что-нибудь о себе, что-нибудь достаточно интересное, чтобы удерживать ее внимание на мне, а не на высоте, на которой мы сейчас сидим. — Ты спрашивала, почему я хожу на вечеринки в «Позолоченный зал», хотя я уже ответил тебе.

— Настоящий ответ, — бормочет она.

— Верно. Настоящий ответ, — вздыхая, я откидываю голову на стальную стену за спиной и обнажаю душу. — За последнее десятилетие я привык, что ко мне подходит определенный тип женщин. Та, что ожидает дизайнерских сумок на дни рождения, День святого Валентина и Рождество, та, что содрогается при упоминании брачного контракта.

Не то чтобы я много встречался, учитывая Джошуа и мою работу. Не было ни одной, кого бы я всерьез рассматривал как мачеху, и еще меньше тех, кто, как мне кажется, искренне бы хотел этой роли. Джошуа был бы для них досадным последствием получения меня и моего состояния, а не причиной остаться. Но Джошуа никогда не был досадным последствием. Он, возможно, не пришел ко мне естественным путем, но я скорее умру, чем позволю ему почувствовать себя обузой.

Ласкающие пальцы Фредди заставляют меня осознать, что я замолчал. Я накрываю ее руку на своей груди, обвивая ее пальцы своими.

— В общем. Женщины, которых я встречаю в «Позолоченном зале», не знают, кто я, по крайней мере, большинство из них. Когда одна из них заговаривает со мной, я знаю, что она хочет не моих денег.

Фредди поворачивается в моих объятиях, словно пытаясь разглядеть мое лицо. Возможно, так и есть, но слишком темно, чтобы что-то увидеть.

— Но они хотят тебя только из-за твоего тела, — шепчет она. — Разве это лучше?

Я провожу рукой по ее руке, чтобы коснуться ладонью ее щеки. Она мокрая, и я большим пальцем стираю панические слезы, упавшие в темноте.

— Да, — говорю я. — Возможно, лишь ненамного, но лучше. Как ты себя чувствуешь, дорогая?

— Держусь.

— Хочешь, чтобы мы снова немного подышали?

Она кивает, и мы делаем еще один цикл из десяти вдохов-выдохов. Вдох и выдох, медленно и уверенно. Я глажу ее по волосам.

— С нами все будет хорошо, Фредди. Думаю, уже скоро, — она не замечает моей уловки, только вздрагивает. — Холодно? — спрашиваю я.

— Это просто страх. Боже, я чувствую себя такой глупой.

Черт. Я правда не хочу, чтобы она боялась, но я ничего не могу поделать, кроме как продолжать ее отвлекать.

— Ты не глупая, — говорю я ей.

— Но я знаю, что это так, потому что никакой реальной опасности нет. А теперь ты видишь меня в таком состоянии, — ее дыхание учащается, переходя в прерывистые вздохи, ее руки на моей груди сжимаются в цепкие когти.

— Эй, мы же друзья, правда? Я здесь, и я никуда не денусь. Просто сосредоточься на мне.

— Я стараюсь, — шепчет она, но все еще дрожит в моих объятиях. В темноте я не вижу ее выражения, но слышу нарастающую панику в ее дыхании.

Поэтому я отвожу ее голову назад, провожу большим пальцем по ее полным губам и делаю единственное, что приходит в голову. Я прижимаюсь губами к ее губам.

Наши губы встречаются в мягкости, страх с силой. Я глажу большим пальцем ее щеку и пытаюсь передать утешение, устойчивость. Пытаюсь оторвать ее мысли от паники.

Вместо этого она втягивает меня в себя.

Ее губы размыкаются на вздохе, и тонкие пальцы вплетаются в мои волосы. Они дергают, пробегая дрожью по моему позвоночнику. Целовать ее в «Позолоченном зале» было как пить самое сладкое вино. Здесь, в темноте, она — виски, и она обжигает.

Ее губы открываются, и я принимаю то, что предлагается, проводя языком по ее нижней губе. Это нежно. В ответ она забирается ко мне на колени.

Мои руки скользят к ее бедрам, обхватывая их, когда она садится верхом. В темноте невозможно сказать, где заканчивается один из нас и начинается другой, и я целую ее, словно она — единственный доступный свет.

Она целует меня в ответ так, будто доверяет мне. Будто она отчаянно нуждается во мне в этот момент так же, как я нуждаюсь в ней. Мои пальцы впиваются в ее бедра, жаждая соприкоснуться с ее гладкой кожей, а не с тканью ее пальто.

Все мое тело напрягается от желания.

Она сцепляет руки у меня на шее, и так давно уже никто не цеплялся за меня вот так, будто в этот момент нуждается во мне и только во мне. Ее зубы скользят по моей нижней губе, и я усмехаюсь, прижимая ладони к ее спине. Так ей хочется играть грубо?

Внезапный свет бьет по моим закрытым векам. Я отрываю голову от Фредди, моргая от яркости.

Резкий голос раздается из панели.

— Приносим извинения за неудобство. Лифт должен снова заработать в ближайшее время.

— Спасибо, — кричу я в ответ.

Связь обрывается, и я перевожу внимание на Фредди, все еще сидящую у меня на ногах. Ее глаза красные и влажные, губы припухшие, и я знаю, что последнее — моя работа.

— Как ты?

— Хорошо, — говорит она, но потрясенный взгляд в ее глазах не исчезает. Я провожу руками по ее рукам и ослабляю ее мертвую хватку на моем пальто.

— Давай встанем.

Она бросает на меня взгляд, ясно дающий понять, что она считает меня сумасшедшим за такое предложение, но я помогаю ей подняться, обнимая за талию. Мы пошатываемся, когда лифт с легким толчком начинает движение.

Она прячет лицо в моей куртке, а я глажу ее по спине. Снова и снова, пока лифт не останавливается плавно на верхнем этаже. Мы сталкиваемся руками, торопясь выйти в узкий коридор, и тогда рука Фредди находит мою, и тянет меня к двери в конце. Ее руки дрожат, когда она достает ключи, поэтому я забираю их у нее и отпираю дверь. Она вся дрожит. Она замирает посреди своей крошечной студии и закрывает лицо руками. Не издает ни звука, но ее плечи трясутся.

Я закрываю за собой дверь и обнимаю ее.

— Теперь ты в безопасности, — говорю я ей. — Ты дома.

— Это так глупо, — говорит она сквозь судорожные рыдания. — Прости, Тристан, я не знаю...

— Это не глупо. Это была стрессовая ситуация, и теперь она позади. Конечно, ты на нее реагируешь, — я оглядываю комнату в поисках дивана, но его нет, только кровать, втиснутая в угол. Она аккуратно застелена серым покрывалом с яркими подушками.

Я подвожу нас к ней, и мы опускаемся вместе, она все еще в моих объятиях.

— А ты нет, — бросает она обвинение.

— Я не реагирую? — я глажу ее по волосам, глядя на потолок в крошечной студии. Кровать пахнет ею, цветочными духами, шампунем и женщиной, что цепляется за меня. Я определенно реагирую. — Я бы так не сказал. Это был не самый приятный опыт.

Она содрогается в моих объятиях.

— Отныне я буду ходить только по лестнице.

— Ты живешь на четырнадцатом этаже.

— Значит, я буду в отличной форме.

Я усмехаюсь, обвивая пальцами ее талию и держа ее, пока она успокаивается. Ее плач стихает так же быстро, как и начался, теперь это следствие сброшенного напряжения, а не страха. Он полностью проходит, когда она подпирает голову рукой и смотрит на меня.

Я провожу большим пальцем по ее щеке, по слегка размазанной туши.

— С тобой все в порядке, — бормочу я.

Ее улыбка слабая, но искренняя. В глазах мелькают проблески веселья.

— Я совсем не хотела, чтобы ты думал обо мне так.

— Я могу думать о тебе как захочу, — говорю я. — Это не тебе решать.

Ее тихий смешок прерывист.

— Конечно.

— И твой страх высоты не заставил меня думать о тебе хуже, если ты об этом беспокоишься, — мои пальцы переходят к ее уху, очерчивая плавную линию ее челюсти. Ее кожа под моими пальцами словно шелк. Нет, это только сделало ее для меня более человечной, реальной, подверженной ошибкам, милой и многогранной, с уязвимостью, которая уравновешивает амбициозный огонь. И это только заставляет меня хотеть ее еще больше.

Фредди прижимается к моей руке и закрывает глаза.

— Откуда ты знал, что делать?

— Что делать?

— Чтобы успокоить меня, — говорит она. — Ты раньше помогал людям справиться с панической атакой?

Моя рука соскальзывает с ее щеки.

— У моей сестры они бывали.

— О, понятно.

С виноватой улыбкой Фредди встает с кровати и берет салфетку, чтобы вытереть глаза и нос. Она сбрасывает туфли и стягивает с себя бежевое пальто. Водолазка и темные джинсы облегают ее тело, стройные бедра и талию.

Я закрываю глаза, но это бесполезно, потому что она укладывается рядом со мной на кровать. Ее рука на моей груди, ее нога перекинута через мою, словно мы всегда лежим вот так.

— Бывали? — спрашивает она. — Как она от них избавилась?

Я смотрю в потолок.

— Она умерла несколько лет назад.

— О. Тристан, прости, я не хотела поднимать эту тему.

— Ты не могла знать.

— Все равно. Мне жаль.

— Спасибо, — говорю я. Мое пальто расстегнуто, и между ее пальцами и моей кожей только ткань рубашки. Я закрываю глаза. — Хотя я никогда раньше не целовал кого-то, чтобы остановить паническую атаку.

— Не могу поверить, что это сработало, — говорит она. Тепло ее выдоха на моей шее заставляет мое тело напрячься. Осознание ее присутствия повсюду: от подушечек пальцев до покалывания на губах. Мои пальцы скользят по полоске обнаженной кожи, где свитер задрался.

— Сработало довольно хорошо, я бы сказал.

— Если ты ищешь лесть, от меня ее не дождешься, — говорит она. Но она прижимается лицом к моей шее в жесте, который кажется лестнее любых слов.

Моя рука скользит прямо под ее свитер, ладонь прижимается к ее пояснице. Один, два раза я провожу пальцами по ее коже. Фредди мягко целует мою шею.

Я касаюсь застежки ее бюстгальтера и провожу пальцами вдоль позвоночника.

— Фредди...

Ее губы продолжают двигаться, очерчивая линию моей челюсти, находя мои губы своими. На вкус она — сладость и утешение, искренняя благодарность и желание. Я целую ее в ответ, наши рты встречаются. То, что начинается нежно, мгновенно вспыхивает. Моя рука запутывается в ее темных волосах.

Фредди стонет мне в рот, отдаваясь поцелую с такой доверчивостью, что это грозит разбить меня. Это слишком драгоценно. Я переворачиваюсь, укладывая ее под себя. Ее темные волосы — прекрасное дикое море на покрывале под нами, но я не могу оторваться от ее глаз.

В них желание и доверие, робость и чудеса. Ее руки притягивают меня обратно вниз, и я целую ее так, будто нуждаюсь в ней больше, чем в воздухе, больше, чем в самой жизни, потому что именно так это и чувствуется. После вчерашней опасности, ревности, лифта, после того, как я держал ее дрожащую в своих объятиях — желание сделать ее своей чертовски всепоглощающе. Я хочу чувствовать ее кожу на своей и слышать ее стоны в ухе.

И именно поэтому я не могу. Не сейчас — когда на ее щеках еще не высохли слезы, когда адреналин и страх все еще пульсируют в ее крови. Я переношу поцелуи с ее губ на шею, поправляя ее свитер на гладкой поверхности живота.

Она поворачивается ко мне с разочарованным вздохом, и я обнимаю ее, целуя в лоб. Мы лежим так долгое время.

— Что мы будем делать, Тристан? — наконец спрашивает она.

Я сам задаюсь тем же вопросом.

— Не знаю.

— Никто не должен об этом узнать.

— Я знаю, — я плотно закрываю глаза, борясь с возбуждением, все еще бушующим в моих жилах.

Фредди делает глубокий вдох.

— Я так много работала, чтобы оказаться там, где я сейчас. И мне еще так много нужно сделать. Я не могу быть стажером, которая переспала с Генеральным директором, чтобы продвинуться.

Эти совершенно разумные слова режут. Это то, что я знаю уже несколько недель. Ее ждет еще столько впечатлений, которые не включают в себя кого-то вроде меня.

— И мне нужен контроль, Фредди, но с тобой у меня его нет.

В ее голосе слышится усталая улыбка, когда она снова говорит.

— Так что же нам тогда с собой делать?

— Мы будем друзьями, — говорю я, проводя рукой по ее волосам и ненавидя это слово. — Вне работы. Возможно, просто на расстоянии... но мы будем друзьями.

— Друзья, — повторяет она, словно пробуя это слово на вкус.

Интересно, кажется ли оно ей таким же горьким, как мне.