Цифры на экране компьютера расплываются перед глазами, мысли улетают куда-то далеко. В последнее время это случается часто. Работа больше не захватывает меня так, как раньше, и как бы я ни старался, не могу вернуться к ней.

Единственный бизнес, над которым мне нравится работать в эти дни — бизнес Сесилии, половину времени она не хочет слушать мои советы. От этой мысли я улыбаюсь.

Поздний осенний свет струится сквозь эркерные окна, окрашенный в оранжевый цвет листвой на больших деревьях. Я оглядываю свой кабинет, воспоминания накладываются друг на друга — калейдоскоп прошлого, настоящего и будущего. Вот мой отец и дед спорят о трастах и инвестициях. Вот я, двенадцатилетний, угрюмый, награждаю деда молчанием. Он сидел в этом самом кресле, где сейчас я. А вот мы с Сесилией, только поженившиеся, не доверяющие друг другу, разбираем документы, разрывающие мне сердце на части.

Маленькая ручка обхватывает полуоткрытую дверь и толкает ее. Хвостики Филиппы немного растрепаны, карие глаза любопытны.

— Папа?

— Я здесь.

— Что делаешь?

— Работаю. Ты только что проснулась после дневного сна?

Она качает головой, но след от подушки на щеке выдает ее. Я отодвигаюсь от стола и раскрываю руки. Филиппа бежит на ножках, в которых слишком много энергии, чтобы просто ходить. Я подхватываю ее и сажаю к себе на колено.

Ее маленькое тельце крепкое и тяжелеет с каждым месяцем. Чудо ее существования до сих пор захватывает дух. Как человек может быть таким крошечным и при этом полностью сформированным? Когда мне вручили ее в больнице, она была такой маленькой. Крошечной и бесконечно драгоценной, ее головка умещалась на моей ладони.

Невозможно. Невероятно.

— Над чем работаешь?

— Над цифрами, над очень-очень многими цифрами.

Она морщит личико, и я смеюсь, нажимая на ее кнопочный нос. У Филиппы так много черт ее матери, включая прекрасные глаза, но волосы, как любит напоминать мне Сесилия, полностью мои. Такого же светлого оттенка, как у меня в ее возрасте.

— Я знаю, ты не понимаешь этого, милая.

— Скучно, — говорит она. — Папа, пойдем на улицу.

— Хочешь поиграть?

— Да.

— А разве сейчас не время полдника?

Она качает головой, глаза блестят. Мы оба знаем, что время полдника.

Я поднимаю ее и выхожу из кабинета, Филиппа довольно сидит у меня на бедре, радуясь, что ее несут. Сесилия постоянно говорит ей, что нужно больше ходить, что ее мать слишком далеко зашла, чтобы носить ее, но она знает, что у папы всегда можно попроситься на ручки.

— На улицу, на улицу, на улицу! — распевает она.

— В твой домик?

— Да.

— А где тогда Бонни? И мама?

— Не знаю, — говорит она, хлопая на меня глазами. Для двух с половиной лет она поразительно умна. Слишком умна для нас с ее матерью.

— О, правда? Я думаю, Бонни уложила тебя спать, а после того, как ты проснулась, ты должна была сразу идти на кухню за полдником. Но вместо этого пошла в мой кабинет. Ммм?

Она хихикает, откидываясь назад в моих руках. Липкая ладошка прижимается к моему рту.

— Нет!

— Нет? — мычу я. — Я тебе не верю.

— Тсс, папа!

— Ммм. Конечно.

Мы идем через гостиную, мимо французских дверей, ведущих в сад. Филиппа издает протестующий звук.

— Нет, — говорю я. — Сначала сообщим твоей матери о твоем маленьком побеге, а потом уже будем играть.

Я нахожу свою жену в столовой. Она расхаживает перед уголком для чтения, который сама и создала, в наушниках, руки за спиной.

— Нет, — говорит она. — Я не думаю, что это хороший вариант. Можете получить другую оценку? Спасибо.

Я подсаживаю Филиппу повыше, мы стоим в дверях, наблюдая, как Сесилия расхаживает.

— Мама работает, — шепчет моя дочь.

Я киваю.

— Она скоро закончит.

Сесилия замечает нас и одаривает широкой улыбкой. Затем она смотрит вниз, на свой живот, снова на меня и закатывает глаза. А. Значит, наш сын снова делает кульбиты. Я бы сказал ему быть помягче с мамой, если бы он мог меня понять.

— Смотри, — говорит Филиппа. — Смотри, смотри.

Она указывает на ноги Сесилии. На ней тапочки, но они разные. Один — ее серый пушистый тапок, а другой — слишком большой, кожаный. На ней один мой и один ее собственный.

Я усмехаюсь, и Филиппа смеется вместе со мной, ее детский смех наполняет столовую. Сесилия поворачивается к нам с теплыми глазами. Ее свободная рука гладит округлившийся живот, я слежу за этим движением. Моя прекрасная жена.

— Это хорошо. Спасибо, что связались со мной. Поговорим завтра.

Она вынимает наушники.

— Сара? — спрашиваю я.

Сесилия кивает, убирая волосы со лба. Она раскраснелась.

— Это насчет расширения на Западное побережье.

— Она хороша. Я рад, что она в команде.

— Я тоже. Но что у нас тут? Ты проснулась после сна, милая?

Филиппа ерзает у меня на руках, я опускаю ее. Она начинает двигаться, еще не коснувшись пола.

— Да! А Бонни не было! Поэтому я пошла к папе!

— Мы идем играть на улицу, — говорю я.

Сесилия проводит рукой по светлым волосам дочери.

— О, правда? А у тебя есть на это время?

— Да.

— Хорошо. Но это значит, что одна маленькая девочка должна сначала съесть свой полдник.

Филиппа смотрит на маму снизу вверх, на лице написана надежда.

— Можно мне поп-тарт?

— Нет.

— Мороженое?

— Нет. На кухне тебя ждут яблочные дольки и арахисовое масло. Иди. Чем быстрее поешь, тем быстрее папа выведет тебя на улицу.

Филиппа смотрит на меня, будто проверяя. Я серьезно киваю ей.

— Честное слово.

Она не понимает этих слов, но мой кивок понимает достаточно хорошо и бежит на кухню. Сквозь открытую дверь я слышу голос Бонни и вопросы Филиппы. Меня не удивит, если она снова будет клянчить поп-тарт или мороженое.

Я подхожу к жене и обнимаю ее за талию.

— Как ты себя чувствуешь?

— Опухшей. Как жаба. Чувствую, что вот-вот лопну.

— А до родов еще больше месяца, — я тру ее поясницу, и она довольно вздыхает. Ее губы приоткрываются, и я целую ее румяную щеку. — Как там наш сын?

— Твой сын чередует пинки то по ребрам, то по мочевому пузырю. Или по обоим сразу. Клянусь, иногда он там шпагат делает.

— Значит, будет спортивным.

Она кладет голову мне на плечо, я вдыхаю запах ее волос, знакомый шампунь, запах ее самой.

— Спортивным, — бормочет она. — Когда ты стал таким оптимистом?

«Когда моя жена носит лишних двадцать пять фунтов ребенка», — думаю я, но оставляю эту мысль при себе. Видеть Сесилию беременной и рожающей — один из самых впечатляющих опытов в моей жизни. Это все расставило по местам. Я был далеко не самым сильным человеком в этих отношениях, и то, как она произвела на свет Филиппу, подтвердило это.

— Я просто очень благодарен тебе и за все, что ты мне дала, — говорю я.

Она фыркает мне в рубашку.

— Обольститель.

— Всегда, — я наклоняюсь к ее уху. — Ты знаешь не хуже меня, что можно сделать, чтобы ускорить появление этого малыша.

Она дрожит в моих объятиях. Я смотрю вниз и вижу, что ее соски готовы. Ее грудь снова тяжелеет. Я делаю все возможное, чтобы облегчить боль, когда она ноет.

— Виктор, — говорит она. — Я огромная. Как ты до сих пор находишь меня привлекательной?

— Ты — это ты, и ты носишь нашего ребенка, — я провожу рукой по ее животу, возбуждение пронзает меня. Скоро мы с ним встретимся. — Я горд и возбужден в равной степени, и я люблю тебя. Ты могла бы быть размером с кита, и я бы все равно просыпался с эрекцией и желанием тебя.

— Размером с кита, — ворчит она.

Я смеюсь и снова приподнимаю ее лицо к своему. Целовать ее — медленно, томно и абсолютно потрясающе. Филиппа сделала это немного более редким и гораздо более сложным, но оттого еще более драгоценным.

Когда я поднимаю голову, она тяжело дышит, глаза затуманены. Я обвожу большим пальцем ее нижнюю губу.

— Ты выглядела точно так же, когда я поцеловал тебя после нашей клятвы.

Она улыбается.

— Ты целовал меня намного дольше, чем было уместно. У нас были зрители.

— Что ж, мы уже были мужем и женой. Я решил, что нужно убедиться, что все знают, что это по-настоящему.

Она усмехается, и я разворачиваю нас к одной из фотографий в рамке на стене. Мы стоим у озера, где поженились, именно там, где Сесилия всегда мечтала, чтобы это произошло. Она выглядит сногсшибательной, а я — ошеломленным.

Фото висит рядом с той самой фотографией из кабинета моего деда, мои родители и брат теперь тоже здесь. Филиппа знает имя каждого из них, включая моего брата, в честь которого ее назвали.

Это уже не единственная их фотография в доме.

— О, это были времена, когда я влезала в свои платья, — говорит Сесилия. — Посмотри, какой ты красивый. Ты был рожден носить смокинги.

Я качаю головой.

— Нет. Терпеть не могу бабочки на шее.

— Очень жаль, потому что они тебя точно любят.

Я снова целую ее. Даже спустя годы брака, неприкрытое восхищение Сесилии мной заводит меня. Она однажды пошутила, что я был так обделен этим, когда она меня встретила, что все, что она делает — заполняет пустоту. Может, так оно и есть. Все, что я знаю — меня до сих пор заводит, будто кто-то щелкает выключателем, когда она говорит, что любит меня.

Она пользуется этим с огромным успехом… и я не жалуюсь.

Сесилия обвивает руками мою шею, но не может прижаться вплотную из-за живота. Она смотрит вниз с разочарованием.

— Я хочу обнять твоего папу, — говорит она. — Ты не мог бы нам позволить?

Ее живот по-прежнему упрямо мешает. Я усмехаюсь, снова целуя ее. Мои руки крепко обнимают ее за плечи.

— Пусть остается. Я сейчас обнимаю двух своих любимых людей в мире.

— А третья вот-вот ворвется сюда с требованием поиграть с ней. Ты уверен, что у тебя есть время?

— Абсолютно, миссис Сэнт-Клер. Нет ничего, чем я хотел бы заниматься больше.

Ее улыбка смягчается, озаряя лицо, которое я так люблю. Лицо, без которого я не могу жить. Лицо, на которое я когда-то смотрел каждый божий день в течение года и никогда по-настоящему не видел.

Я не скучаю по тому человеку, которым был тогда. Сесилия иногда шутливо говорит об этом, о том, какой мы были командой, когда она была моим ассистентом, но я не могу оглядываться на это с нежностью. Все, что я вижу — человека, который был настолько слеп, что не мог распознать чудо перед собой, не то что относиться к ней правильно.

— Я люблю тебя, мистер Сэнт-Клер, — говорит она. — Ты лучший муж, о котором только можно мечтать.

Я стону ей в плечо, и она смеется, зная, как сильно это меня заводит. Каждый раз.

Но радостный раскат смеха с кухни заглушает потребности моего тела.

— Папа! — зовет Филиппа. — Я иду!