Заходим мы на кухню, значит. Малышка весело болтает ножками, шлепая меня по груди ладонями, с увлечением вырывая на свитере вязаные петли.

— Вжух, — говорит она, вытягивая длинную нитку и оставляя приличную прореху в новой одежде.

— Еще какой вжух, — говорю. — Ану, иди пока к дяде Бехтереву, а я разогрею… что там у меня есть…

— Не-не, — пытается возражать зам, но тут же получает в руки довольно смеющийся переносной орден родительства и застывает, держа ребенка на вытянутых руках.

— Уронишь — уволю, — сразу правильно расставляю приоритеты будущему папаше.

Итак, что у нас там? Селедка под шубой. Это вряд ли. Салат из капусты? Тоже как-то мне не нравится, но все же оставим на столе, мало ли. Оливье? Мама дорогая! Я же вроде, худеть собиралась, а кто мне в тележку подбросил столько майонезных салатов?! Я в приступе лунатизма их купила, или как это произошло? Мясо! Жаренное с острым соусом. Нет, явно не подходит.

Поворачиваюсь именно в тот момент, когда Бехтерев, жалобно застонав, отодвигает от себя девочку, а по его штанам течет… сами понимаете.

— Сережа! Туалет у меня прямо по коридору, етить!

— Очень смешно, Софья Андреевна, вы сегодня прямо такая вся юморная. Просто Клара Новикова. Обхохочешься.

— Ты давай не язви, уважай мои седины, Бехтерев. Которых с сегодняшнего вечера, кстати, значительно прибавилось из-за твоего разгильдяйского присмотра за ребенком!

— Я же не специально!

— Да все равно мне, Бехтерев. Специально или нет. Мы же не в детском саду, правда. Блин, похоже, кроме салата с капустой у меня ничего нет для ребенка.

— А в магазине вы ничего не купили?

— Точно! Молодец! Получишь премию... может быть.

Выбегаю в коридор за теми пакетами, о которых совсем забыла, когда увидела ребенка, висящего возле аквариума.

— Есть! Тут есть каша! И пюре. И одежда с памперсами!

— Памперсы! — Бехтерев так радостно вопит, словно его любимая команда гол забила.

Бедняга. Подкосило его внезапное «родительство». Ничего, зато теперь знает, чего ожидать. Надо его жене позвонить, предупредить, а то вдруг нежная мужская психика будущего папаши не выдержит, и он, когда вернется домой, начнет рыдать или биться головой об стол с воплями «А, может, не надо?»

Усмехаясь своим мыслям, колочу ребенку кашу строго по инструкции, но какого-то лешего все равно получаются комочки. Теперь вопрос. Как ее покормить?

— Бехтерев, ты садись на стул, держи ребенка лицом ко мне, сейчас будем ее кормить.

— Мне кажется, она уже прекрасно умеет есть сама, — сообщает всезнающим тоном уже почти бывший зам, потом понимает, что зря это сказал и замолкает. Ладно, может и останется на своей должности. На какое-то время.

Мы оба смотрим в тарелку, где крайне неаппетитным клееподобным видом размазалась каша, гордо демонстрируя набухшие комки. Одновременно сглатываем такой же комок в горле.

— Не-е-е, тут и правда, лучше покормить, — говорит Бехтерев, я же в этот момент занята — набираю в ложку постоянно сползающую вязкую массу.

— Давай, открывай ротик, малышка. Давай. Ам, — широко разеваю собственную пасть, чтобы ребенку было понятно, чего я от нее хочу, но девочка решает прикинуться глупышкой.

Весело улыбается, хлопает пятерней по столу, и все это с плотно сжатыми губами и хитрыми огоньками в глазищах.

— Давай, котеночек, ам! — и тычу ложку к ее губам.

— Фруууу, — выдает ребенок, разбрызгивая содержимое ложки по своей мордашке и свитеру Бехтерева.

— Ы-ы-ы-ы…

— Тихо! — прерываю заунывные звуки зама. — Ты мешаешь нам кушать, да, моя маленькая? Давай еще разочек попробуем, а? Давай… а-а-ам!

— Хфруууу, — выдает ребенок, но я успеваю убрать ложку.

— Ага! А кто быстрее? Я быстрее!

— Бух! — сообщает девочка и ляпает ладошкой по краю тарелки. Та подлетает над столом, делает тройной тулуп, и шмякается кашей вниз на мой чистый когда-то пол, обдавая брызгами не только мои штаны, но и почти распустившийся свитер, заодно залепив мне глаз.

— Ты такая шалунья, — говорю я сквозь скрип зубов. Чувствую, еще пару дней и мой стоматолог озолотится, когда будет делать мне наращивание на стертых под корень пеньках.

— Бехтерев, держи ребенка крепче, я пошла умоюсь и принесу швабру, придется тут все убрать. А то еще поскользнемся на каше.

— Мне домой пора, — заявляет заместитель.

— В смысле? — смотрю на него. — Ты бросишь меня тут одну? И кто ты после этого?

— Заботливый муж? Мне жена звонила еще двадцать минут назад, спрашивала, где я. Я сказал, что скоро буду и до сих пор сижу тут. А у меня, между прочим, жена на… какой-то там неделе, рожает скоро, короче! И вообще, в любой момент может родить. А я тут с вами.

— Ничего себе заявочки. Ладно, отпущу тебя, дай только сначала умыться, у меня один глаз ничего не видит. И печет, гад.

Ухожу в ванную, а когда возвращаюсь на кухню, застаю малышку одну. Она задумчиво сидит на полу, ест прямо руками из пластикового судочка «Сельдь под шубой» и ею же рисует красивые, свекольные узоры по кафельному полу. Прэлэстно!

— Вкусно тебе, деточка? — спрашиваю у нее нежно, со скрипом в спине рассматривая количество уборки от одного-единственного ребенка.

— Вку, — кивает головой ребенок, целенаправленно вылавливая кусочки селедки и брезгливо стряхивая с пальцев свеклу. Кто-то неровно дышит к рыбке?

— Это неподходящая еда для малышей, — стараюсь говорить как можно более убедительно. — Давай я лучше сделаю кашку. Вон она действительно вкусная и очень полезная.

Девочка меня внимательно слушает, уставившись глазищами, а потом выдает:

— Бух!

— Это ты сейчас мне угрожаешь? — спрашиваю, помня, что именно это слово она произнесла, когда сбросила тарелку с предыдущей кашей на пол.

— Бух! — повторяет ребенок, довольно улыбнувшись на все восемь зубов.

— Если ты уже наелась, то думаю, нам пора тебя вымыть и переодеть в сухое и чистое.

— Чишч, — повторяет ребенок, утвердительно кивая головой.

— Ну хоть в чем-то у нас сошлись мнения.

Поднимаю малышку с полу и несу в ванную. Тут устанавливаю специальное сиденье с присосками, купленное в магазине, снимаю странную хламиду с малышки и, включив воду, усаживаю ребенка в ванну. И тут начинается кромешный ад. Дитё орет, вырывается, изгибается под такими углами, что впору вызывать экзорциста! Даже пытается меня укусить!

Но как только я оставляю попытки запихнуть ее в ванну, сразу замолкает и с любопытством смотрит, как набирается вода.

— И как ты собираешься мыться, есть не любишь воду? — спрашиваю у нее. — Мы не кошки, чтобы языком вылизываться, нам нужно душ принимать, хотя бы.

— Нет! — выдает малышка и смотрит на меня с таким упорством, что мне становится понятно — лучше не спорить.

— Ладно, воспользуемся салфетками. Надеюсь, ты так орать больше не будешь, у меня теперь одно ухо глухое.

Мы возвращаемся в гостиную, тут я собираю салфетки и памперсы, укладываю ребенка на диван и протираю ее. На этот раз мы обходимся без криков. Чуток хихикаем, пряча шейку и ерзаем, пока я пытаюсь понять, где, едрён-батон, у памперса перед, а где — зад?! И почему за столько лет на рынке никто не догадался сделать эти надписи на подгузнике? Сколько нервных клеток бы сэкономил начинающим мамашам, вроде меня.

С одеждой меня ожидает засада. Ее надо бы постирать, ведь только с магазина, но тогда дитё будет гулять в одном памперсе, а у нас осень вообще-то, и в квартире уже прохладно. Как вариант — можно проутюжить. Вытягиваю гладильную доску, ставлю греться утюг и высыпаю перед малышкой целый пакет всяких разных игрушек.

Пока она в них копошится, выкладываю костюмчик, который почему-то называется «человечек» — трикотажный, желтенький с утятами и длинным рядом кнопок. Быстро проутюжив, выключаю прибор, одеваю ребенка в костюмчик, удивительно быстро и без попыток саботажа. Отпускаю малышку к игрушкам и отвлекаюсь на звонок мобильного.

— Чего тебе, бывший заместитель?

— Ну Софья Андреевна, я же говорил, что мне нужно уходить, — ноет в трубку Бехтерев.

— Сбежал, трусло.

— Это был не побег, а тактическое отступление! Мне нужно было подумать, поразмыслить. И вообще, у меня тут в голове созрели мысли, можно сказать, экзистенциального смысла!

— Меня сейчас стошнит от твоей высокопарности, Бехтерев. Говори, че хотел, у меня тут ребенок без присмотра бегает.

— Ну я это… вы же не уволите меня, Софья Андреевна? Мне семью кормить надо…

— Знаешь что…

Договорить я не успеваю. До моих ушей доносится слишком радостное детское агуканье, смех, а потом мужской!!! голос. Кладу трубку со все еще что-то говорящим Бехтеревым на тумбу и поворачиваюсь. Посреди гостиной стоит какой-то огромный мужик с белыми волосами, одетый во что-то странное, черного цвета и держит на руках малышку, явно собираясь вместе с ней уйти!

— Куда-то собрался, уважаемый? — говорю я громко новоприбывшему незваному гостю, в надежде, что мой бестолковый зам услышит. — Ребенка оставь!

— Она — моя! Уйди женщина! — и делает попытку двинуться ко мне, чтобы выйти в коридор и в дверь. А вот это ты зря, мужик!

— Оставь ребенка и вали на все четыре стороны! — говорю, быстренько анализируя ситуацию и возможные последствия.

Такой огромный шкаф будет тяжело уронить, но возможно, если правильно все разыграть. Это моя территория, и я тут все знаю. А значит…

Делаю небольшой, едва заметный шажок в сторону, пусть думает, что я освобождаю ему дорогу на выход.

— Это мой ребенок! — сообщает мужик и, следуя моему плану, идет к двери.

Та-а-ак, главное — не задеть малышку. Подхватываю с полу мячик и, приложив к нему максимальную силу, кидаю точно в лоб незваному гостю. Я не планировала его сразить наповал, а только вынудить положить ребенка на пол. Мужчина хмурится и отодвигает от себя дитё, усадив в самый дальний угол. Отлично! Пока все идет, как мне нужно.

— Женщина, ты ведешь себя неразумно, — сообщает мне, сверля взглядом ледяных светлых глаз.

— Мужчина, ребенок останется со мной, а ты можешь идти туда, откуда пришел, — отвечаю в тон незваному гостю.

— Исключено! — отказывается уйти целым и невредимым мужчина. — С дороги!

И прет на меня танком! Я ныряю влево и хватаю с полу скакалку. Отличная вещь, скажу я вам! Особенно в прививании хороших манер. Жаль, мужчина одет во все кожаное, такую одежду будет тяжело пробить, но это не значит, что я не попробую! Первый удар — пробный. Легко проходит вскользь, только немного коснувшись бедра и вызвав у незваного гостя удивление. Второй делаю более щедрый, вкладываю силу, умение и опыт. Мужчина шипит и кидается ко мне. Ухожу с линии атаки и провожу третий удар скакалкой по тому самому, упругому месту. Хорошо бью, с оттяжечкой, чтобы даже через слои одежды пробрало.

И чуть не попадаюсь в удушающие объятия незваного гостя. Едва успеваю увернуться. Хорош, гад! Перепрыгиваю через машинку, хватаю утюг и, сжав провод в руке, посылаю сам прибор в полет. Целюсь в голову мужчине. Надеюсь его вырубить. Но увы, этот скользкий гад успевает уйти с линии атаки и атаковать в ответ, кинув в меня мягкой игрушкой. Ты смотри, быстро учится!

Отбиваю весело поющего «В голове моей опилки» медвежонка и снова, хорошенько раскрутив утюг, посылаю в нападающего. И он опять уворачивается, бытовой прибор совсем немного задевает его по уху и все! Ёлки! Если так и дальше пойдет — дело мое дрянь! Я длительную схватку не выдержу, не тот возраст уже, да и не против такого огромного противника.

Снова атакую утюгом, мужчина уходит с линии атаки, а потом внезапно, кидается ко мне. Мне не хватает скорости, чтобы увернуться. По крайней мере, всей. Он успевает сделать мне подсечку, и я падаю на пол, делая подсечку и ему. Ибо нечего! Вместе падать веселее! Мы падаем на пол с почти одинаковым грохотом, вызвав веселый хохот у ребенка. Ну, хоть кому-то весело. Мне вот с моей больной поясницей как-то не до смеха совсем.

Мужчина перекатывается, пытаясь задавить меня, я уворачиваюсь, подхватываю утюг и наваливаюсь на незваного гостя сверху, делая попытку придушить его шнуром. Спустя несколько томительный секунд понимаю, что у меня это не получается. Что-то явно пошло не так. На полу лежит мужик, я на нем сверху, вроде у меня преимущество, но как-то… Понимаю, что дожать его сил у меня уже нет. Возможно, стоит провести переговоры?

— Может чаю выпьем? — спрашиваю, на секунду перестав душить мужика и дав ему возможность ответить.

— С удовольствием, а то что-то в горле пересохло, — отвечает шутник.

— Конечно. Это я поперек горла стала, — не остаюсь в долгу и сползаю с мужчины, кряхтя и потирая поясницу. — Ребенка оставь здесь и за мной на кухню.