Я провожу рукой по волосам и смотрю на маленькую, сложенную пластиковую штуковину на кухонной стойке. Такая маленькая. Безобидная. Но с тех пор как я достал ее из упаковки, я не мог прикоснуться к ней.

«Для обучения с тростью еще рановато», — говорил доктор Джонсон. Но специалист, с которым я общался, велел мне все равно заказать одну.

«Привыкайте к ней, — сказал он. — Это может быть отличным средством передвижения. Это свобода. Увидите».

И вот я здесь, смотрю на эту штуку, будто она может напасть на меня, и задаюсь вопросом, как, черт возьми, она даст мне свободу.

«Все, что нам нужно — это познакомиться», — думаю я. Пожать друг другу руки, так сказать.

Возможно, я тороплюсь. После обеда у меня встреча с человеком, у которого такой же диагноз, как у меня, но с ним все случилось на десять лет раньше.

Я начал составлять список вопросов для него вчера, и под «начал» я имею в виду, что смотрел на чистый блокнот с ручкой в руке и чувствовал себя так, будто умираю.

Так что да. Вопросы не подготовлены.

Но я иду. Это цель на сегодня. Прикоснуться к трости и поговорить со слепым мужчиной.

Интересно, похож ли я на собак-поводырей для слепых, которых пристраивает мать Саммер.

«Ты сел? Вот тебе лакомство! О, ты можешь дать лапу? Вот тебе лакомство!»

Есть только одно «лакомство», которое я хочу за все это. Хоть она, возможно, слишком велика, чтобы съесть за один раз, она восхитительна.

Я протягиваю руку и хватаю сложенную трость.

Ничего не происходит. Это холодный, твердый пластик. Почти как будто все мои страхи не воплощены в этом неодушевленном предмете. Кто бы мог подумать.

Звонок в дверь, я бросаю трость, будто она может обжечь меня. Но на полпути к двери я передумываю и закидываю ее в шкафчик. На всякий случай, если это она. Я не хочу, чтобы она это видела.

Но на пороге не Саммер.

Это мой брат, и хмурое выражение на его лице отражает мое собственное. Мы не разговаривали с тех пор, как обменялись резкими словами в его офисе.

— Ты был прав, — говорит он в качестве приветствия и проходит мимо меня в дом.

Я закрываю дверь.

— Оу.

— Ты был, черт возьми, прав, — повторяет он и шагает в гостиную, только чтобы резко остановиться. — Ты не держишь выпивку там же, где дедушка.

— В шкафчике слева. Верхняя полка.

Он находит мой скотч и наливает себе бокал. Снова поправляет воротник. На улице адская жара, но Айзек в костюме.

— Честно говоря, — говорю я. — Я бы предпочел, чтобы это было не так.

Его губа кривится в подобии улыбки, пока он осушает бокал и наливает себе еще один.

— Я только что узнал. Приехал прямо сюда.

— Ты столкнулся с ней лицом к лицу?

Он смотрит на меня, будто я идиот.

— Я спросил Корделию об этом сразу после того, как ты сказал. Она отрицала.

— Хм.

— Но как только я узнал достаточно, чтобы подозревать, искать признаки стало легко. Я надавил на нее только что. Сразу после того, как она тащила меня на встречу с кондитерской, чтобы пробовать торты. Почему здесь так жарко? Энтони, у тебя до сих пор включено отопление? Сейчас июль.

— Первое августа, — говорю я. — И отопление выключено.

— Знаешь, что действительно меня добивает? Я думал, она любит меня. Не в восторженной, увлеченной манере. Мы никогда такими не были. Но я думал, она любит ту жизнь, которую мы собирались построить, достаточно, чтобы оставаться верной. Я принес те же жертвы.

— Верно.

— Кстати, прости, — говорит Айзек. Он встает с дивана, наливает мне скотч и протягивает бокал. Даже расстроенный, он сохраняет безупречные манеры. — Ты пришел ко мне и сказал прямо, а я не поверил тебе.

— Ну, я понимаю, почему мог не поверить. Я не был лучшим братом последние два года.

Его глаза встречаются с моими.

— Нет, не был.

— Я знаю, — говорю я. — Сними пиджак, Айзек. Ты выглядишь, будто таешь.

— Да, потому что я не смог поймать такси от чертовой кондитерской и шел сюда пешком, — но он делает, как я сказал, и перекидывает его через спинку дивана. — Тебе никогда не нравилось, что мы вместе.

— Нет, — говорю я. — Никогда.

— Я думал, ты из-за этого был мудаком.

— Знаю.

— Теперь я задаюсь вопросом, не был ли ты самым умным из нас всех, — говорит он, проводя рукой по волосам. — Интересно, захочет ли старина Руперт Джейкобс все еще сотрудничать с нами насчет своих полей для гольфа. Это печально? Что первое, о чем я подумал, когда она призналась в измене — разозлиться, что она, возможно, также испортила нашу сделку?

— Думаю, — осторожно говорю я. — Это говорит тебе все, что нужно знать об этих отношениях.

Он долго смотрит на меня.

— Ты изменился.

Качаю головой, пытаюсь подобрать слова.

— Айзек, я слишком долго отстранялся от тебя, от семьи. Конечно, я изменился.

— Да, — говорит он, и в глазах появляется настороженность.

— Мне жаль из-за этого.

Те же глаза сужаются.

— Если ты говоришь это только потому, что теперь жалеешь меня…

Я смеюсь, не в силах сдержаться, потому что именно так я подумал бы на его месте. Гордость, текущая во мне, столь же сильна в его жилах, взращенная в нас родителями, которые приберегали «я люблю тебя» для особых случаев и рассказывали истории о семейном наследии перед сном.

— Энтони, — жалуется он, ставя бокал.

— Нет, нет, — говорю я. — Я не жалею тебя. Извини.

— Тогда почему ты смеешься?

— Потому что мы так похожи. Господи, Айзек. Вот почему я держался подальше!

На его лице отчетливо написано недоумение. Я снова указываю на кресло, поднимая бокал со скотчем. Он садится, все еще глядя на меня.

— Смотри, два года назад я пошел к окулисту, потому что читать становилось труднее. Вместо того чтобы выписать очки, он направил меня к врачу. Оказалось, я теряю зрение.

Он смотрит на меня.

— Что?

— Я теряю зрение. Оно быстро ухудшается, ну или так говорят.

В его взгляде нет жалости, и это укрепляет меня. Реакция Айзека — эталон для моих родителей. Если он это выдержит, они тоже смогут.

— Ты шутишь, — говорит он.

— Серьезен, как смерть, — отвечаю я, криво улыбаясь. — Жаль, что это не так.

Айзек смотрит в бокал. Вертит его в руках — раз, другой. Меня пронзает воспоминание о том, как он делал то же самое после того, как мы пробрались в бар деда. Ему было двенадцать. Он сидел точно так же — с запретным бокалом в руках, — и я тогда думал, что он круче всех: берет на себя ответственность и знает, что делать.

— Вот почему ты держался подальше, — говорит он.

Я киваю.

— Не мог заставить себя сказать тебе до сих пор. Не мог произнести это, честно. Вслух.

Он поднимает взгляд на меня.

— Надеюсь, ты поймешь это правильно, Энтони, — говорит он. — Но я бы предпочел, чтобы тебе изменила твоя невеста.

Я смеюсь над этим. Вот мы здесь, обе наши жизни в руинах.

— Да. Честно говоря, я тоже.

Айзек приходит на ужин на следующий день. Это он звонит, появляясь через тридцать минут. Я открываю холодильник для его осмотра, и он качает головой.

— Ничто здесь не сочетается. Ты пользовался службой доставки?

— Выбирал сам, — говорю я.

— Ну, отстойно. Давай что-нибудь закажем.

Одна ночь не исправит все между нами. Я знаю вещи, которые говорил в прошлом, гнев и иррациональность, брошенные трубки… это не исчезнет от того, что я поделился происходящим.

Но это начало.

После его ухода я выношу мусор и вытираю кухонную стойку. Достаю трость из укрытия и кладу обратно на кухонную стойку.

Айзек знает. Тристан знает. Остались только два деловых партнера и мои родители.

Мой телефон звонит, и, увидев имя на экране, сердце замирает. Прошло три недели. Три недели, и кажется, будто я вырезаю собственное сердце этим добровольным изгнанием. Я не раз сомневался в его необходимости.

Но вчера, после разговора с Иваном о его пути со слепотой, я был настолько опустошен, что не мог встать с постели двенадцать часов.

Я беру трубку.

— Привет, малышка.

— Привет, — говорит она. Одно маленькое слово. Я закрываю глаза, слушая теплое молчание на другом конце провода. — Как ты?

— Хорошо, — говорю я.

— Можешь рассказать, чем ты занимался? — я отталкиваюсь от кухонной стойки. Вместо этого растягиваюсь на диване и представляю, что она лежит рядом, устроившись под моей рукой. — Энтони?

— Я хочу, — признаюсь. — Я хочу рассказать тебе все. Но боюсь, что если сделаю это, не продолжу.

— Продолжишь изменения?

— Да.

— Почему?

Я снова закрываю глаза. На другом конце провода — Саммер. Саммер, которая никогда не убегала от меня и моих проблем. Которая смеется и умеет любить свободно и искренне.

— Потому что это чертовски трудно. Как только я… делаю одну из этих вещей, я хочу сесть в такси и поехать к тебе. Я хочу раствориться в твоей квартире. Смотреть, как ты расставляешь свои непарные кружки на полке над раковиной.

— Это коллекционные, — тихо говорит она.

— Но если я там, Саммер, я никогда не уйду. Теперь я это понимаю. Я буду сидеть на твоем крошечном кухонном стуле и просить рассказать историю каждой из этих кружек, потому что ты неотразима, когда загораешься из-за чего-то, что тебя увлекает. Я не выйду за дверь и не исправлюсь.

— Тебе не нужно исправляться, — говорит она.

— Нужно. Ты тоже показала мне это.

— Я? Энтони, ты мне нравишься такой, какой есть.

— Мне тоже нравится, какой я с тобой, — бормочу я. — Но я хочу быть таким все время. Я работаю над тем, чтобы стать им, малышка.

Она не видела всего. Не видела, как я срываюсь на семью. На деловых партнеров. На случайных официантов в ресторанах. Надеюсь, ей никогда не придется.

И я не могу рисковать, сорвавшись на нее.

На другом конце провода слышно тихое шмыганье носом.

— Я буду здесь, — обещает она. — Когда ты будешь готов.

— Осталось чуть-чуть, — клянусь я. Я бы не пережил, если бы это было действительно надолго.

— Я скучаю по тебе, — говорит она. — Намного больше, чем ожидала. Даже просто спать ночью стало трудно без тебя в моей постели.

— Черт, малышка, я знаю. Одно упоминание тебя в постели уже возбуждает меня.

Ее смех сжимает мою грудь. Этот звук мне нужен в жизни, как воздух. Как та пластиковая трость, он показывает мне путь вперед.

— Я тоже по этому скучаю, — говорит она. — Очень.

— Скоро.

— Хорошо, потому что я не одна, кто по тебе скучает. Эйс тоже.

— Ты уверена?

— О да. Он лежит сейчас рядом со мной, и, клянусь, его уши поднимаются, когда ты что-то говоришь.

— Привет, дружище.

— Да, уши поднялись.

Я смеюсь, и она присоединяется, этот звук — все для меня. Все.

— Знаешь что? — говорит она. — Я решила кое-что сделать.

— Да?

— Да. В субботу я иду на открытый микрофон с Пози. Выступать.

— Правда?

— Да. Хотя кажется, что живот сейчас вывернется, а сегодня только понедельник.

Я сажусь.

— У тебя получится. Я слышал, как ты поешь. Твои друзья слышали, как ты поешь. Саммер, ты потрясающая.

— Угу. Да.

— Ты знаешь, насколько редко встречаются хорошие вокалисты? Ни один человек в той толпе не подумает: «О, я мог бы сделать это лучше».

— Там могут быть другие исполнители.

— Тогда они будут думать, как сильно хотят оказаться на сцене с тобой.

— Ты великолепен, знаешь ли, — говорит она со вздохом. — Я раньше не была такой. Мне нравилось выступать. Я хочу снова найти эту любовь.

— Найдешь, — говорю я. — Я не сомневаюсь, что найдешь. И, Саммер?

— Да?

— Люди, которым ты небезразлична, не будут осуждать, а те, кто осуждает? Они тебе безразличны.

— Ты прав насчет этого.

— Конечно, прав. Где это будет?

— Открытый микрофон?

— Да.

— В месте под названием «Barella», в субботу, — в ее голос прокрадывается робкая надежда. — Я пригласила нескольких друзей, но еще есть место.

Мне хочется сказать эти слова так же сильно, как ей хочется их услышать. Пообещать быть там, слушать, поддерживать. Возможность быть рядом с кем-то — это ответственность, но она не тяжелая. Она освобождает. Знать, что ты нужен и желанен, нуждаться и желать кого-то в ответ.

Но я не могу сделать это для нее, пока не буду уверен, что контролирую себя.

— Я буду там, если смогу, — говорю я ей. — Если буду готов.

— Это нормально. Я знаю, тебе… нужно разобраться.

— Но я разбираюсь. День за днем.

— Хорошо, — бормочет она.

Мой взгляд падает на газету, которую я бросил на стол в гостиной. Я тянусь к ней.

— У тебя есть экземпляр Таймс?

— Да, — говорит она. — Я засунула его в сумку с работы. Сейчас достану…

Тем временем я открываю ее. Просматриваю страницы.

— Открой двенадцатую страницу, — говорю я. — Позволь мне сделать мир мрачным для тебя.

Она снова смеется.

— Ты не делаешь мир мрачным. Ты делаешь его интересным.

— Что ж, я рад, что ты можешь видеть это так.

— Могу. О, я прочитала кое-что, что сразу заставило меня подумать о тебе…

— Неделя осведомленности о крупных птицах?

— Очень смешно, — говорит она, голос легкий. — Нет, это было о «Bergdorf Goodman». Заставило вспомнить платья, которые ты прислал мне.

— Помню.

— Энтони, ты правда часто так делаешь на свиданиях? Ты подавал это как нечто обыденное.

Я провожу рукой по затылку.

— Да, делал и раньше. Но не со многими женщинами.

— Значит, у тебя нет личного стилиста там, готового в кратчайшие сроки подобрать последние тренды для твоих свиданий, — говорит она. Она дразнит, в голосе непринужденная теплота.

Она смягчает мой собственный тон.

— Саммер, я выбирал их сам.

— Ты… ты не просил кого-то сделать это за тебя?

— Нет, я ходил туда сам. Это должно было стать первым предупреждающим знаком, правда.

— Предупреждающим знаком?

— Что я влюбляюсь в тебя, — говорю я. — Вместо этого я говорил себе, что это хороший способ провести день — стоять там и представлять женщину, которую только что встретил, в коктейльных платьях.

Она смеется.

— О, Энтони, если бы я только знала.

— Возможно, лучше, что ты не знала. Ты тогда не была заинтересована во мне.

— Не уверена насчет этого, — говорит она. — Ты заинтриговал меня с первого дня.

— Заинтриговал, да?

— Да. Мне просто нужно было разгадать тебя.

— И разгадала?

— Я на пути к этому, — бормочет она. — Но думаю, мне потребуется провести с тобой гораздо больше времени, чтобы это сделать.

— Тогда лучше позаботиться, чтобы ты никогда не разгадала меня, — говорю я.

Когда мы кладем трубку, меня искушает желание закончить день прямо сейчас. Лечь спать с воспоминанием о ее словах и голосе в ушах. Позволить им успокоить меня, как это было много раз прежде.

Но есть еще одно дело.

Я не позволяю себе задумываться о том, что делаю, когда набираю номер. Женский голос на другом конце удивлен.

— Энтони Уинтер? — спрашивает Лейла.

— Да, это я. Здравствуйте, — говорю я. — Понимаю, если вы удивлены моему звонку.

— Да, — признает она. — Не говоря уже о любопытстве. Что-то подсказывает мне, что вы звоните не по поводу нашего свидания двухмесячной давности.

— Нет, я на самом деле звоню по поводу того, что вы сказали. Что-то, что вы… ну, — я прочищаю горло. — У вас есть время взять нового пациента?

Она молчит, ошеломленная. Но затем в голосе проступает профессиональная нота.

— Вы хотите видеть меня как терапевта.

— Да, именно. Если вы согласны.

— Все в порядке, — говорит она. — У меня есть время.

Последнее, что я делаю той ночью, удивляет даже меня самого. Но когда достаю выброшенный блокнот и нахожу ручку, я сажусь за кухонный стол и думаю о Саммер. О ее словах и взгляде на жизнь, о заразительном оптимизме, который окрашивает ее мир. Я смотрю на чистый лист бумаги и позволяю всему этому нахлынуть на меня.

А затем пишу заголовок.

Список желаний.