Глаза никак не могут привыкнуть к темноте. Но я точно знаю, что лежу не на своей кровати. Подушки нет, матрас не тот. Да и сплю я… в одежде?

Чувствую странный запах — моя квартира пахнет совершенно не так.

Что-то здесь нечисто. Плюсом ко всему меня не покидает ощущение, будто я здесь не один.

Кто-то похрапывает. И уж точно эти звуки не может издавать Лена! В нескольких метрах от меня лежит другой человек. Мужчина. Спит в другом конце комнаты.

Ну что, доктор Астахов? Всё-таки не выдержал мозг постоянных контактов с психически больными. Видать, всё… И сам сошёл с ума.

Я похлопал глазами, попытался привыкнуть к темноте. Потолок выглядел размытым, зрение ещё не адаптировалось. Пошарил рукой по стене над головой, нащупал выключатель.

Щёлк.

Свет резанул по глазам, я зажмурился, выждал пару секунд, а уже после осторожно приоткрыл веки.

М-да… Приехали. Это точно не моя квартира. Но при этом я знаю это место не хуже своей служебки.

Ординаторская.

Та самая, что находится в терапевтическом отделении стационара. Подо мной коричневый диван. Узнаю его — он продавлен посередине, а всё потому, что его уже лет двадцать никто не менял. На нём дежурные врачи спят тут испокон веков.

Стол у окна, заваленный бумагами. Холодильник в углу гудит. Всё, сомнений быть не может. Я в стационаре, на дворе — ночь. В целом ситуация абсолютно нормальная. Всё-таки на дежурствах я уже бывал не один раз и всегда проводил их именно в это помещении.

Но как я мог тут очутиться? Ведь заснул у себя в квартире…

Плюс ко всему на мне сейчас верхняя одежда, а засыпал я без неё. Перевёл взгляд на пол. Около дивана лежала стопка карт и историй болезни. Все аккуратно заполнены, причём моим почерком. Моим!

Вот только я не помню, чтобы заполнял эти документы. Первый раз в жизни их вижу!

В другом конце комнаты, на втором диване, спал Жаров. Лежал на спине, руки сложил на груди, как покойник. Видимо, отрубился после тяжёлого дежурства.

Я присел на край дивана. Опасался, что мне станет плохо, но никакого дискомфорта не почувствовал. Голова не болела, не кружилась. Тошноты тоже нет. Ничего из того, что должно быть после удара, отравления или приступа. Единственная проблема — пустота в мыслях.

Хоть убейте — не могу вспомнить, как сюда попал! Словно из моей жизни вычеркнули целые сутки.

Первым делом обратил внимание на календарь, что висел над рабочим столом. Заведующий терапией всегда зачёркивал даты, поэтому я точно мог определить, какое сегодня число.

И там я увидел два лишних крестика. Нет… Быть того не может. Я помог жене Игоря Щербакова, вернулся домой, попросил отгул и уснул. А потом… проснулся в другом месте через два дня?

Бред какой-то. Куда пропали сорок восемь часов⁈

Спокойно. Паника сейчас точно ничем не поможет. Нужно проанализировать своё сознание. Может, система сможет подсказать мне, что произошло?

/Запрос: статус когнитивных функций/

Система отозвалась мгновенно, но как-то непривычно. Мне даже показалось, будто она сама удивлена происходящему. Словно не понимает, что происходит с нами обоими.

/Анализ выполнен/

/Обнаружен пробел в памяти носителя: 48 часов/

/Причина не установлена/

/Восстановление невозможно: данные за указанный период отсутствуют в архиве системы/

Я несколько раз перечитал этот отчёт. Как такое вообще возможно?

/Запрос: уточнение/

/Система не имеет доступа к утраченному фрагменту памяти носителя/

/Данные не были записаны в архив, либо были утрачены/

/Восстановление невозможно/

/Установить причины исчезновения памяти невозможно/

Так, а вот это уже интересно…

Обычно система сообщает, что ей нужно больше данных, или требуется перезагрузка. Порой предупреждает, что нужно увеличить совместимость. А теперь просто — нет. Нет, и точка. Будто этих двух суток для системы никогда и не существовало.

Стоп… Совместимость!

/Совместимость нейроинтерфейса с пользователем. Идёт анализ…/

/Обнаружен откат. Текущий уровень совместимости: 70%/

Если не ошибаюсь, после работы с Анной Щербаковой у меня накопилось восемьдесят процентов. Когда и как я успел потерять ещё десять? Они что, исчезли вместе с памятью?

Интересно…

Я провёл ладонью по лицу. Щетина — двухдневная, как раз. Хоть какое-то подтверждение, что время действительно шло.

Так… Что мы имеем?

Я мысленно начал раскладывать по полочкам — старый профессиональный навык, когда нужно поставить диагноз самому себе, а под рукой ни МРТ, ни анализов.

Сознание — ясное. Ориентация в месте — есть. Ориентация в собственной личности — есть. Долговременная память — на месте: помню Лену, помню Полину, помню вчерашний… то есть позавчерашний разговор с Анной. Профессиональные знания — на месте, иначе я бы сейчас не размышлял в терминах дифдиагностики.

А вот эпизодическая память за последние двое суток — провал. Ничего не осталось. Но раз я на работе — значит моё поведение не менялось. Значит, я жил и действовал в стандартном ритме.

Ретроградная амнезия на ограниченный период. Без признаков органики. Хм, похоже на…

Мои мысли прервались, поскольку ровно в эту секунду Жаров на своём диване громко всхрапнул, причмокнул и вдруг сел. Да так резко, как будто мы не в ординаторской, а в казарме, где офицер только крикнул «Рота, подъём!»

Андрей поморгал, увидел меня и расплылся в сонной улыбке.

— О, Лёх, а ты чего это? Не спится, что ли? — он зевнул и лениво потёр щёку. — После такой-то ночки я думал, ты до обеда дрыхнуть будешь.

Отлично, Жаров реагирует на меня адекватно. Надо бы достать из него хоть какую-то информацию. Только аккуратно…

— Да что-то не идёт сон, — махнул рукой я. — Наверное, это и неудивительно после вчерашнего.

Посмотрим, что он на это ответит. Может, расскажет подробности.

— Понятное дело! — Жаров снова зевнул, так широко, что у него аж челюсть хрустнула. — Я сам после этого вашего цирка с поступлением еле отрубился. Хорошо, что смена скоро закончится. Только это меня на плаву и держит. Иначе бы я ещё вчера лёг бы вместе с пациентами…

Цирк с поступлением? Очевидно, речь идёт о поступлении какого-то пациента. Только пока что никакой конкретики.

— М-да, — выдавил я. — Весёлая ночка.

— Ну так, — он усмехнулся. — У тебя особенно. Мне всё-таки повезло больше, чем тебе.

Я кивнул, изображая полное понимание. Хотя на самом деле я не понимал ни черта.

— Слушай, а ты… — начал я осторожно. — Ты во сколько вообще с пациентами закончил?

— Часа в четыре, — Жаров посмотрел на меня с лёгким подозрением. — А что, не помнишь? Мы же с тобой ещё чай пили. Слушай, ты в порядке вообще? Какой-то ты странный сегодня.

— В полном, — я выдавил улыбку. — Просто башка не варит спросонок. Надо кофейку глотнуть, сейчас взбодрюсь.

Жаров несколько секунд смотрел на меня, потом махнул рукой и снова вырубился.

Так, копать нужно осторожно. Жаров меня уже хорошо знает — сразу видит, когда я начинаю городить какую-то ерунду. Проклятье… Чувствую себя так, будто снова попал в другой мир. Именно так я себя и ощущал, когда пришёл в себя в тюрьме в теле Борзова.

Хорошо хоть, что сегодня я очнулся в привычной для себя среде. Больница всё-таки получше тюрьмы будет. Наверное!

Я наклонился, поднял с пола стопку карт. Быстро пролистал их, стараясь особо не вчитываться. Просто попытался восстановить хронологию событий.

Четыре карты. Все с моим почерком, все с сегодняшней… то есть уже со вчерашней ночной датой.

Острый психотический эпизод. Тревожно-фобическое расстройство, декомпенсация. Острая реакция на стресс. Психоз неуточнённый, поступление по скорой.

Четыре пациента за ночь. Стандартный набор для дежурства в стационаре, в общем-то. Ничего экстраординарного.

Самый необычный пациент на данный момент — это я сам. Непонятно ещё, в какой именно момент я потерял память. Сразу, как лёг спать после приезда от Щербаковых? Или позже?

Нужно понять, в какой момент запустился патологический процесс…

Ладно. Карты заполнены — значит, я был в сознании, мыслил здраво и профессионально функционировал. Это уже что-то.

Точно! Телефон… Надо найти телефон. Возможно, там будет больше информации.

Мобильник нашёлся в кармане халата.

Так… Уведомлений, вижу, накопилась целая куча.

Шесть пропущенных вызовов. Три от Лены. Два от Капитанова. Одно от Полины. И два эсэмэс-сообщения от неизвестных номеров.

Чувствую, сейчас начнётся самое интересное…

Я открыл первое сообщение.

«Ты за это заплатишь, Астахов! Помяни моё слово!»

Прекрасные новости! Неужто я успел нажить себе очередного врага за эти двое суток? Вот только этого мне и не хватало.

Содержание второго сообщения удивило меня не меньше предыдущего.

«Вот это ночка вчера выдалась! Можем как-нибудь повторить».

Следом шёл подмигивающий смайлик. И что-то мне этот смайлик ой как не нравится! Какая ночка? Что я мог бы повторить, а главное — с кем⁈

Речь идёт про что-то весёлое. Посиделки, вечер с новым знакомым? Или про… другое? Да, весело же я провёл эти два дня. Но при этом система не регистрирует никаких признаков отравления.

Алкоголь, лекарства и прочие вещества я не употреблял. Да я в принципе этим не грешу. Было бы странно, если бы я с какой-то стати решил пойти против своих принципов. Но перестраховаться стоило. Мало ли? Вдруг мне что-то в кофе подмешали?

Ответ — нет. Иначе бы система уже давно обнаружила следы опасных химических соединений в моей крови. Бесследно такое не пропадает. Для этого нужно больше времени.

Подытожим… У меня классическая ретроградная амнезия. За эти двое суток я успел принять как минимум четверых пациентов, вызвать на смену Жарова, поссориться с кем-то до уровня угроз и — судя по второму сообщению — провести с кем-то «ночку», которую этот кто-то готов повторить.

Последнее совсем не укладывается в моё поведение. Что-то здесь не так.

Если бы такая проблема была у пациента — я бы спокойно расписал план. Собрал бы анамнез через родственников, друзей или коллег. Возможно, назначил бы консультацию невролога и дополнительные обследования.

Вот только есть проблема. Пациент — это я.

И спрашивать о своих же действиях у Лены, у Полины или того же Капитанова я не могу. Меня тогда самого отправят на больничный, к другому психиатру.

А этого я допустить не могу.

Особенно сейчас, когда Полина дала мне месяц на испытательный срок.

Придётся выяснять по крупицам. Аккуратно, не выдавая себя.

Стоило мне об этом подумать, как рабочий телефон в ординаторской зазвонил. Жаров вздрогнул и скатился с дивана на пол. Хорошо понимаю его реакцию. Если кто-то звонит в ординаторскую, чаще всего это означает, что к нам поступает новый пациент.

— Терапия, психиатр Астахов, слушаю, — я поднял трубку быстрее Жарова.

— Алексей Сергеевич, это приёмное, — послышался голос дежурной медсестры. — К нам тут привезли девушку. Жалобы на рвоту, тошноту, слабость. Хотят, чтобы осмотрели.

— Скорая везла?

— Нет, сами приехали. Муж говорит, мается уже несколько дней. Решили вот ночью наконец доехать.

М-да… Классика жанра. Когда мается несколько дней — это, как правило, означает, что в больницу пациент ехать не хотел. В итоге решили обратиться, когда уже припёрло так, что не продохнуть!

Дотянули в итоге аж до четырёх утра. А что? Лучше времени для приёма пациентов и не придумаешь.

— Сейчас спустимся, — ответил я. — С Жаровым вдвоём посмотрим.

— Хорошо, ждём.

Я положил трубку. Андрей уже сидел на диване, тёр глаза и пытался влезть в халат, путаясь в рукавах. Вообще такую пациентку осматривать он должен сам, но я лучше пройдусь с ним за компанию. Заодно попробую восстановить память. Может, что-нибудь да всплывёт.

— Ну что там? — пробурчал Андрей Александрович.

— Девушка. Тошнота, рвота, слабость. Муж привёз.

— А тебе туда зачем? В приёмнике решили, что там что-то по психиатрии?

— Пока непонятно. Сейчас по ходу разберёмся.

По-хорошему сейчас нужно просто включиться в работу. Отвлечься. Когда не понимаешь, что с тобой самим происходит, лучшее лекарство — это чужой случай. Это я уже по своему опыту хорошо знаю. Психиатр, который копается только в собственной голове, рано или поздно туда и проваливается.

Так что — вперёд. К пациенту!

Мы вышли из ординаторской и двинулись по коридору. Жаров шёл чуть впереди, я — на полшага сзади. По дороге я решил дать себе пять минут на нормальный анализ.

Нужно продумать план действий. Как лечить себя от этой напасти?

Вспоминаем стандартный алгоритм при амнезии у пациента. Сначала нужно исключить органические повреждения головного мозга. Сделать КТ или МРТ. Хоть гляну, нет ли инсульта, опухоли, гематомы. Затем анализы крови — глюкоза, электролиты, печёночные пробы. Можно ещё электроэнцефалографию сделать, определить, нет ли признаков эпилепсии.

Но в целом система и так умеет выявлять такие отклонения. Смысла гонять себя по анализам нет. Можно сдать минимум. Просто чтобы убедиться, что нейроинтерфейс не барахлит. Не исключено, что система сломалась и теперь не рассказывает мне правду.

Вообще такая амнезия обычно возникает на фоне стресса, психотравмы. Часто захватывает не весь период, а только травматичные эпизоды. Что ж со мной могло произойти в этот период?

Правда… Есть ещё и третий вариант, который мне нравится меньше всего. Транзиторная глобальная амнезия. Когда у человека на несколько часов полностью выпадает способность записывать новую информацию. Длится обычно до суток, проходит сама. Но у меня выпало двое суток — это уже многовато для классической картины.

— О чём задумался? — вновь прервал меня Жаров.

— Да так. Прокручиваю прошедшую ночь, — я частично сказал правду.

— Брось! Уже проехали! Сейчас новенькую посмотрим, и можно будет хоть кофейку глотнуть.

Пока Жаров что-то бормотал себе под нос, я уже окончательно определился с планом действий.

Первое — никому ничего не рассказывать. Особенно Полине. Если она узнает, что у меня провал в памяти на двое суток — испытательный срок закончится сразу же. И вместе с ним — моя карьера психиатра.

Второе — собрать анамнез по крупицам. У Жарова уже что-то выудил. Нужно обзвонить всех, на чьи звонки я вчера не ответил.

Третье — разобраться с двумя сообщениями. Угроза и желание провести время вместе. Нужно вычислить, что это за люди.

Четвёртое — тайком провести себе минимальное обследование. Анализы я возьму завтра под предлогом профосмотра.

С таким планом всё точно должно получиться. У амнезии нет шансов. Рано или поздно воспоминания всплывут.

Важно отметить, что я, несмотря на произошедшее, невероятно спокоен. Да, ситуация напрягает, но не более того. А это, между прочим, очень важный диагностический признак.

Если бы у меня была свежая психотравма — я бы дёргался, метался, нервничал. А я… просто работаю. Мыслю здраво, иду осматривать пациентку. Значит, либо психотравмы не было, либо она была настолько серьёзная, что мозг решил засунуть её куда подальше.

Будем надеяться, что обойдётся без второго варианта.

— О, наши спустились, — нас встретила дежурная медсестра. Татьяна. — Пациентка в третьем смотровом.

— Что скажете, Таня? — спросил Жаров. — На что похоже? Хирургов звать надо?

— Вам виднее! Девка какая-то бледная, худая. Прям о-о-очень худая. Муж за неё переживает. Уже минут двадцать в коридоре нарезает круги.

Худая… Это уже зацепка. Чаще всего при такой симптоматике это либо беременность на раннем сроке, либо отравление, либо гастрит. И только каждая двадцатая — что-то серьёзное. Пока что беспокоиться не о чем.

Мы свернули в коридор приёмного. У третьего смотрового стоял высокий мужчина. Видимо, это и есть муж пациентки.

— Доктор? — он рванулся к нам, как только увидел халаты.

— Я Андрей Александрович, — представился Жаров. — Терапевт. Это — Алексей Сергеевич, психиатр.

— Психиатр? — мужчина растерянно посмотрел на меня. — А психиатр-то зачем? У неё рвота…

— Это для подстраховки, — мягко сказал я. — В приёмном иногда нас вызывают, чтобы не гонять пациента по отделениям. Не беспокойтесь. Я тут чаще всего дежурю как терапевт. Вы — муж пациентки?

— Да, муж. Игорь, — представился он. — Жену зовут Ириной.

/Объект: Игорь. Фиксируется сильное перевозбуждение. Тревога. Беспокойство о здоровье супруги/

— Игорь, расскажите коротко, что произошло, — попросил Жаров.

— Да я уже вашей медсестре всё рассказал. Ирине плохо четвёртый день. Тошнит постоянно. Рвота — по нескольку раз за день. Ест мало, говорит — не лезет. Сегодня вечером совсем расклеилась, лежала бледная. Я её никак не мог уговорить поехать в больницу, она всё отказывалась. Пришлось силком её сюда тащить.

— Температура была? — уточнил я.

— Не мерили. Но рукой — вроде нормальная.

— Понос? — спросил Жаров.

— Не жаловалась.

— А что ела в последние дни, помните? — я уже начал догадываться, что происходит, но перед тем, как сделать вывод, хотел собрать больше информации.

— В том-то и дело, что почти ничего не ела! — пожал плечами Игорь. — Честно, даже не помню, чтобы она вообще нормально питалась. Не понимаю, чем она могла отравиться. Может, инфекция какая-то? Я не знаю…

Жаров кивнул и записал что-то в свой блокнот. Я наблюдал за Игорем. По всем признакам — обычный встревоженный муж. Но я уже обратил внимание на один очень важный признак.

Меня зацепило то, как он сформулировал симптомы. Создаётся впечатление, что он уже о чём-то догадывается, но нам пока что не хочет рассказывать.

Интересно…

— Хорошо, Игорь, — сказал я. — Подождите здесь, пожалуйста. Мы её осмотрим.

— А я могу с вами?

— Не стоит, — попросил я. — Нам надо с ней поговорить с глазу на глаз.

Он отступил к стене, а мы с Жаровым прошли в смотровую.

На кушетке сидела девушка. Лет двадцати пяти. Я ещё не успел осмотреть её фон с помощью системы. Первое, что бросилось в глаза — её худоба. Татьяна была права. Такое сложно не заметить.

Не стройная, не подтянутая, а именно нездорово худая. Скулы выпирают слишком резко. Запястья очень тонкие. Ключицы так резко выделяются, что на них по ощущениям можно вешалки разместить!

Хм… Индекс массы тела примерно соответствует шестнадцати или семнадцати. Это уже не «худая». Это уже дефицит массы первой-второй степени.

— Здравствуйте, Ирина, — поприветствовал её Жаров, затем представил нас и приступил к стандартному осмотру.

— Здравствуйте, — она подняла на нас глаза.

Голос тихий, ослабевший. Но со взглядом что-то не то. Не как у человека, которого четвёртый день рвёт. Такое впечатление, будто организм её измучен, но умом она ещё не поняла, что происходит…

Любопытно.

— Ирина, давайте по порядку, — Жаров присел на табурет рядом. — Расскажите, что вас беспокоит.

— Тошнота, — она пожала плечами. — Рвота. Слабость. Игорь меня сюда силой притащил, если честно. Такое со мной бывает. Извините, что побеспокоили вас. На самом деле у меня всё нормально, честно. Я думаю, это просто отравление.

— Когда началось? — вмешался я.

— Дня четыре назад.

— Что ели накануне? — мы с Жаровым говорили по очереди. Уже привыкли проводить опросы вместе.

— Ничего особенного. Игорь, наверное, уже всё вам рассказал, — уклончиво ответила она.

— Расскажите вы, — настоял я.

Она помедлила. Буквально пару секунд колебалась. Я такие паузы быстро отмечаю. Обычно это свойственно людям, которые хотят ответить заранее заученной фразой. Просто сейчас Ирина вспоминает формулировку.

— Ну… был салат. Греческий. Может, сыр несвежий попался. С тех пор вот и начались симптомы, — ответила она.

Да-да. Чётко вижу знакомые паттерны. Эта реплика заучена.

— Греческий салат, — повторил Жаров и записал. — Хорошо. А до этого как с аппетитом было? В целом?

— Нормально.

Отвечает слишком быстро. Будто хочет от нас избавиться, и поскорее.

/Запрос: эмоциональное состояние пациентки/

/Анализ выполнен/

/Базовый фон: тревога умеренной степени/

/Вторичный маркер: стыд/

/Дополнительный маркер: скрытность/

/Реакция на вопросы о питании: усиление всех трёх маркеров/

Стыд при разговоре о еде. Странно отмечать такую эмоцию у молодой и уж тем более худой девушки.

Всё постепенно встаёт на свои места.

— Ирина, давайте я вас послушаю, — Жаров достал стетоскоп. — Поднимите, пожалуйста, футболку. Не до конца, только спину. А потом пропальпирую живот.

Она кивнула и позволила Жарову начать осмотр. Я же стоял чуть в стороне, но мне хватило одного взгляда на её спину, чтобы обнаружить очень важный симптом.

На коже спины, вдоль позвоночника, шёл тонкий пушок. Он называется «лануго». Обычно такой растёт у детей, а потом со временем исчезает. У взрослого же человека он появляется при выраженном дефиците массы и длительном недоедании. Организм пытается удержать тепло, когда подкожной клетчатки уже не хватает, поэтому и появляется лишний пушок.

Это — признак нарушения работы эндокринной системы.

Я перевёл взгляд на её руки. Опа… А вот и ещё один симптом.

Теперь я точно знаю, какой у неё диагноз. Похоже, Жаров здесь не нужен. Этой девушкой должен заниматься я. Стоп…

Нет. Всё куда сложнее!

Эх, вот это «везение». Не зря мы с Андреем вместе сюда спустились. Наша пациентка — целая кладезь проблем.

Я уже чётко вижу, что в ней совмещены сразу два заболевания. Телесное и психическое.

Проблема только в том, что её придётся раскалывать. Если я не достану из девушки признание, мы не сможем назначить ей правильное лечение.

Что ж, по иронии судьбы всё опять зависит от действий психиатра!