Глава 3

Кто бы сомневался, что и во сне я снова увижу сказочно-жуткий лес! Как же мне хочется вернуться в наш милый городок, с такими же милыми обитателями, как Кабан и его сыночек. Зато в городе если и растут деревья, то на изрядном расстоянии друг от друга, и завестись там может только белка да пара дурных голубей.

Призрачный лес был угрюмым и угрожающим, но страх как-то притупился. Скорее всего, потому, что внезапно я ощутил исходящую откуда-то из зарослей тоскливую безнадегу. Казалось, там беззвучно плакал кто-то беззащитный, одинокий и маленький. Вот и проявилась еще одна особенность моей далеко не самой здоровой психики. Как бы мне ни было плохо, как бы ни хотелось обиженно накрыться одеялом и пожалеть себя несчастного, но, если видел чью-то растерянность и страх, собственные заботы как-то уходили на второй план. Я далеко не добрый самаритянин и не имею желания помогать всем и каждому, но дети являлись исключением, лишь подтверждающим мой врожденный цинизм. Возможно, все это из-за собственного, не самого счастливого детства.

Главное, что в свое время смирило меня с необходимостью постоянного общения с существами, чей ум недоразвит, мораль зачаточна, а психика взрывоопасна, словно нитроглицерин, так это понимание абсолютной беззащитности детей во взрослом мире. Ребенок, за редчайшим исключением, является потенциальной жертвой. Даже здоровяк Карабанов, казалось бы, прикрытый от любых угроз репутацией своего чокнутого папаши, тоже страдает. Причем как бы ни больше тех, кого он тиранит в школе. Уверен, старший Кабан издевается над своим сыном со всей широтой своей черной и больной души. При этом он наверняка убежден, что все делает правильно и закаляет сына, готовя к взрослой жизни.

В общем, не ответить на тоскливый призыв я не смог, даже опасаясь, что это может быть какая-то мистическая ловушка. Так что двинулся вперед в поисках того, кому сейчас явно хуже, чем мне. В этом странном сне не было никаких звуков. Мое неуклюжее передвижение по лесу не спровоцировало ни малейшего шороха, но ментальный посыл кого-то маленького и несчастного ощущался четко, и очень я скоро нашел источник. В корнях огромного дуба, ветви которого, казалось, достигали призрачного неба и опускались до самой земли, обнаружилась большая нора. Я подошел ближе и, не слыша своего голоса, произнес:

– Кто там? С тобой все в порядке?

А вот ответное жалобное мычание я различил вполне отчетливо. Казалось, из глубины норы обиженно проревел маленький медвежонок. В его голосе слышались растерянность, непонимание и очень робкая нотка надежды. Осознавая, что вполне могу сейчас вляпаться в жуткие неприятности, я все равно полез в нору. Давно пора сходить к психологу и проверить голову. Сколько уж раз я из-за собственной сердобольности находил проблемы на пятую точку!

Освещение в этом сне было каким-то странным – в маленькой берлоге, которой заканчивалась короткая нора, было видно даже лучше, чем снаружи. Посреди этой мини-пещеры, в которую мне пришлось забираться на карачках, на подстилке из листьев лежал свернувшийся калачиком медвежонок. Я осторожно подобрался к нему, уселся поудобнее и погладил по мягкой шерстке. Он тут же пришел в движение и перебрался мне на колени, снова свернувшись клубочком. И такая волна удовлетворения на грани счастья хлынула от этого малыша, что я непроизвольно улыбнулся:

– Не бойся, мелкий, я тебя не обижу и не позволю обидеть никому другому.

Медвежонок счастливо засопел, прижимаясь ко мне еще ближе, ткнулся мокрым носом в ладонь, и… в следующее мгновение меня выдернуло из сна. Это произошло неожиданно, и я не сразу понял, что снова оказался забившимся в угол вагончика. Впрочем, почему оказался? Я из этого угла и не выбирался. Да уж, нашелся защитничек. Самого бы кто защитил. И тут возникло ощущение доброй волны поддержки и ободрения, а еще уверения, что защита у меня теперь есть. Все это, конечно, сильно напоминало откровенный бред, но мне все равно стало намного легче. Страх развеялся, как будто его и вовсе не было. Причем возникло ясное понимание, что ни в вагончике, ни на солидном расстоянии от него опасться мне нечего. А тут я еще и осознал, что дождь закончился и солнце выглянуло из-за туч.

– Вот это я, конечно, подремал.

Взгляд на экран телефона показал, что прошло почти два часа. Очень захотелось выбраться наружу и вдохнуть свежего воздуха.

Внутри вагончика меня ничего больше не держало, так что я вышел и понял, что окружавший меня лес снова стал светлым и радостным. Солнце уже отклонилось от зенита. Уходить за горизонт оно будет на болотах за озером. Наверняка закат получится великолепными, но, как бы мне ни хотелось увидеть все это, ждать еще долго, а организм снова напомнил о том, что он толком не кормленный со вчерашнего дня. Несмотря на все произошедшее в вагончике, возвращаться туда мне почему-то совершенно не хотелось. Понять бы еще, когда именно я неадекватно оценивал обстановку – когда трясся, забившись в угол и впадая в ступор от неспособности понять происходящее, или же сейчас, чувствуя легкомысленную уверенность в том, что мне ничего не грозит, даже явственно помня полеты кружки и все остальное.

Впрочем, не так уж важно, какой из вариантов верный, чердак у меня точно съехал набекрень. Хотя психиатры вроде говорят, что если ты понимаешь, что сошел с ума, то, скорее всего, на самом деле здоров. Но кого в наше время можно называть полностью психические здоровым?

– Да какая разница, – отмахнулся я от дурных мыслей и снова шагнул к вагончику, но тут же увидел, как оставленная открытой дверь сама собой захлопывается.

Кто-то явно намекал, что не рад таким гостям. Опять удивило то, что я испытал не страх и шок, а раздражение. К тому же накатило ощущение того, что я имею право войти в этот дом и делать там все, что мне заблагорассудится. Так что вместо рефлексий просто подошел и рывком открыл дверь, благо тот, кто ее захлопнул, не додумался воспользоваться засовом. Внутри все было по-прежнему, включая потеки бульона и куски прилипшей к стене лапши. На волне все той же непонятной уверенности в свой безопасности и даже наличия неких правах, я громко спросил так, словно пытался вывести на чистую воду нашкодивший класс:

– Ну и кто тут у нас хулиганит?

Даже не успел опечалиться тем фактом, что разговариваю с пустотой, как взгляд зацепился за маленькую фигурку, словно соткавшуюся из теней.

Да уж, похоже, психиатры ошибаются. Я прямо сейчас убеждаюсь в том, что можно осознавать себя сумасшедшим и быть таковым на самом деле. С другой стороны, если на секунду представить, что старые сказки – это не бред суеверных чудиков с больной фантазией и по лесу меня гонял леший, а кружку с горячей лапшой в голову метнул домовой, то как бы все в порядке. И даже не надо идти ни к какому психиатру.

Я, конечно, не Юлий Цезарь, но в данный момент как-то получалось одновременно думать о собственном психическом здоровье и внимательно рассматривать это странное существо. Ростом оно было сантиметров сорок. Образ даже не классический, а прямо кондовый – на ногах монументальные для его роста лапти, были ли портки, непонятно, потому что все остальное туловище закрывал то ли халат, то ли армяк из нарочито грубой мешковины. Головного убора у этого товарища не было, да и уместить его на волосы, более похожие на взрыв на макаронной фабрике, задача явно невыполнимая даже для волшебного существа. Волосяной взрыв на скальпе не заканчивался и лихо распространялся на всю голову, доходя такой же растрепанной бородой практически до веревки, которой опоясывалось это чудо. Лицо было представлено исключительно двумя большими глазами и торчащим из волос носом-картошкой. Удивительно, что все эти детали удавалось рассмотреть без проблем, правда общий образ был каким-то то ли размытым, то ли слегка прозрачным. Впрочем, учитывая, что это что-то типа духа, удивляться глупо.

Хоть и глупо, но стоило бы. Слишком уж мультяшный образ. Как бы это не было плодом моего воспаленного сознания. Собраться с мыслями и прийти хоть к какому-то выводу все не получалось. Единственное, на что меня хватило, так это на третий по важности для наших палестин вопрос:

– Ты кто?

– Я кто?! – низким угрожающе-рокочущим голосом переспросил коротышка, но затем не удержал тон и сорвался на почти визгливый крик, причем такой громкий, что даже ушам стало больно. – Я тута хозяин! А ты кто таков, варнак?! Явилси сюды, понимаешь! Мусоришь, гадишь!

– Так, стоп! – вскинулся я из-за совершенно несправедливых обвинений. – Мусор был, и я собирался забрать его утром с собой, а вот гадить не гадил.

В первом пункте точно соврал, а вот упоминание второго заставило организм активизироваться и напомнить, что не помешало бы все-таки осквернить здесь что-нибудь, желательно подальше в кустиках.

– Так, одну секунду. Мне нужно отлучиться – с этими словами я решительно шагнул ближе к домовому.

Он отскочил в угол, в котором я недавно прятался, и зашипел на меня, как кот. Причем мне на секунду показалось, что он даже начал трансформироваться в соответствующий образ.

Он что, еще и оборотень?! Но нет, показалось. Я не собирался нападать, просто мне срочно понадобился мой рюкзак, в котором находился рулон туалетной бумаги. Забрав искомое, я с нарастающей тревогой метнулся к кустам орешника, чьи небольшие заросли виднелись неподалеку от вагончика.

Когда вернулся, то домового на прежнем месте не нашел. Честно говоря, сам удивляюсь легкомысленности своего поведения, но меня все еще не покидала уверенность, что мне здесь ничего не угрожает, в том числе со стороны нового знакомого. Ощущение довольно странное, особенно тем, что вся эта мистика – домовой и недавний кошмар – теперь казалась вполне естественной и даже привычной.

Вернув рулон в рюкзак, я осмотрелся в вагончике и громко произнес:

– Эй, дядя, ты куда подевался?! Выглянь на поговорить.

И он таки выглянул. Из жидких теней в глубине вагончика снова соткался бородатый человечек, причем его явно потряхивало от ярости, и выражалось это так, словно странный образ одолевал помехи и белый шум.

– Какой я тебе дядя?! Ты откуда взялся такой наглый?

– Ну а как мне еще тебя называть? Ты же не представился. Меня, например, зовут Алексей Степанович.

– Смотри ты, – скрипучим, как у недовольной бабки, голосом заявил нахохлившийся домовой. – По батюшке его величайте. Обойдешься, Ляксейка. Колываном меня кличут, а еще хозяином можешь называть.

– Ну, с хозяином немножко перебор, а имя у тебя интересное, – справедливо отметил я.

Почему-то сразу подумал о мультяшном неприятном персонаже, а должна была как у историка сработать ассоциация с древним богатырем. Домовой недовольно посмотрел на меня и по-кошачьи фыркнул.

– Хорошо, Колыван. По-моему, наше знакомство пошло как-то не так. Может, давай начнем все сначала.

– Нечего мне с тобой начинать! – опять с полуоборота завелся этот чудак. – Приперси сюды, нагадил и потом уйдешь, поминай как звали. Да и поминать никто не станет. Сойдешь с вала, и хозяин леса примучит тебя у ближайшей сосны. А опосля отдаст на корм своим зверушкам, только косточки останутся.

Прорезавшиеся в его голосе злорадство мне очень не понравилось. Странно, до этого момента я не ощущал никакого беспокойства, а здесь почему-то напрягся. Причем именно думая о лешем и том, что он может со мной сделать. При этом в отношении домового, как и прежде, чувствовал лишь снисходительность. Словно точно знал, что, угрожая, он пытается прыгнуть выше своей голове. Это ощущение заставило меня улыбнуться и ехидно сказать:

– Ну, если он такой же сильный, как и ты, то как-нибудь переживу.

Домовой совсем пошел вразнос – волосяной набор на его голове буквально встал дыбом.

– Вот подожди, – зашипел он, – выглянет на небе Дивия, и я тебя наизнанку выверну.

В комнате немного потемнело и вагончик начал издавать угрожающий скрип. И снова, несмотря на все спецэффекты, угрозы домового почему-то вызвали лишь улыбку, которая окончательно добила бедолагу.

– Вон отсюда, человечишка! Уходи! Это мой дом! Изведу-у-у!!! – взвыл дух, на этот раз вызвав у меня раздражение.

Я не собирался задерживаться здесь, но переночевать в вагончике точно придется. Дождь вполне может повториться, и мокнуть, особенно ночью, что-то совсем не хочется, а нормально поспать мне этот малахольный явно не даст. Я был бы плохим историком, если бы не знал, что Дивия – это богиня луны, восход которой как-то должен усилить этого неадекватного духа. Вот как бы сделать так, чтобы он свалил отсюда хотя бы до утра.

То, что случилось через секунду, удивило нас обоих. Колыван вдруг брякнулся на четвереньки и испуганно взвыл. А затем какая-то сила потащила его к стене. Домовой сопротивлялся и даже выпустил из пальцев неслабые такие когти, которыми вцепился в пол. Не помогло. Через секунду он словно расплескался по стенке тенями, которые тут же развеялись.

– Однако, – пораженно выдохнул я, совершенно ничего не понимая, а когда подошел к стене и увидел на деревянном полу неслабые такие борозды, присвистнул и добавил: – Вот тебе и дух бестелесный.

Так, ладно, странности странностями, а жрать хочется все сильнее, и состояние шока уже не перебивает нарастающий голод. Растопку буржуйки я решил оставить на вечер, а кашку можно запарить и на спиртовке. Увы, и в этот раз мне помешали. Хорошо хоть никто не испортил очередную порцию полуфабриката. Мне еще лапшу со стены как-то отчищать. В одном Колыван прав – не стоит мусорить в доме, который тебя приютил.

Закипания воды я так и не дождался, потому что за стеной вагончика тоскливо завыло:

– Пусти, Ляксей! Худо мне! Пусти-и-и!

Вот зараза такая! Жалобно так выводит, причем, кажется, вполне искренне. Не переношу я, когда кому-то плохо. Сразу сам испытываю дискомфорт. Даже классические комедии смотреть из-за этого не могу. Как вообще может быть смешно, когда человек падает, явно испытывая боль и кучу негативных эмоций?

Вздохнув, я выбрался наружу и увидел довольно странную картину – маленькая фигурка домового, временами размываясь серой кляксой, пыталась подползти к фундаменту старого дома, но какая-то сила оттаскивала его обратно.

– Ляксей Стяпаныч, смилуйся! Пусти обратно, – проныл Колыван, когда его отволокло обратно после очередной попытки и заплакал.

А вот слезы его показались мне фальшивыми, хотя совершенно непонятно, как я это определил. Впрочем, было видно, что домовому действительно плохо.

– Как я тебя пущу, если не выгонял?

– Скажи косолапому, пускай не швыряется.

– Косолапому? – удивленно спросил я, и, похоже, домовой испытал те же чувства.

Похоже, он был уверен, что я знаю то, чего на самом деле не знаю. Понять бы самому, о чем вообще речь.

– Просто пожелай, чтобы я вернулся в дом.

Что-то он быстро успокоился.

– Ты о каком косолапом говоришь? – решил я настоять на своем.

– Верни в дом, все расскажу, – простонал домовой и начал таять, как почти изгнанный призрак. – Клянусь.

Все еще пребывая в недоумении я пожал плечами и сказал:

– Хорошо. Я хочу, чтобы ты вернулся в дом.

Почти растаявший призрак домового слишком уж шустро для умирающего заскочил в вагончик прямо сквозь стену.

– Дурдом какой-то, – недовольно мотнул я головой и последовал его примеру, но по нормальному – через дверь.

Вода в кружке уже закипела, и нужно было засыпать кашу. Немного помешав получившееся варево, я погасил таблетки спирта и оставил кашу доходить, а сам решил вернуться к прерванному разговору.

– Эй, Колыван! Выходи! Ты обещал мне кое-что рассказать. Прямо-таки клялся. Колыва-а-ан!

А в ответ тишина. Еще пару раз позвав куда-то пропустившегося домового, я в буквальном смысле махнул рукой и принялся за ужин, который у меня совместился с завтраком и обедом. Конечно, кашки не хватило, поэтому заварил еще кружку чая, запив ею шоколадный батончик. И только после этого желудок с большой натяжкой согласился, что голодная смерть нам больше не грозит.

Давно заметил, что после того, как поем, настроение у меня становится благодушным и почти философским. Даже недавние страсти хоть и не выветрились из головы, но подернулись какой-то пленкой нереальности. Не будь все так явно и жутко, я бы прямо сейчас убедил себя в том, что все это мне померещилось.

Выбравшись наружу, немножко погулял по росшей на валу дубовой роще. Посмотрел на шикарное закатное зарево над далекими болотами. Затем вернулся в вагончик, разжег огонь в буржуйке, забросив туда практически все дрова, и улегся спать прямо на полу. Причем настроение было настолько благодушным, что особо не переживал об уже подступавшей ночной прохладе. Какими коварными бывают весенние ночи, знает любой, кто в эту пору забывал перед сном закрыть форточку. У меня вместо форточки зияла прореха разбитого окна, о чем стоило бы как-то побеспокоиться, но я почему-то отмахнулся от этой мысли.