Глава 4

Лена решила пробежаться с нами, и это стало проблемой, потому что в спортивном костюме, который ей передала новая подруга, она выглядела сногсшибательно. Так что мне пришлось воспользоваться опытом героя Адриано Челентано. Правда, вместо рубки дров был бег. Физическая нагрузка и утренняя прохлада помогли, но только до момента, когда мы перешли к гимнастике. Тут я решил, что показывать пример подопечным можно стоя к ним спиной. Может, не очень вежливо, зато безопасно.

Если в отношении Женьки я уже решил, что делать, то, как себя вести с его матерью, ума не приложу. Было видно, что она старается не провоцировать, но задорный от природы нрав и инстинкты матери, которой жизненно важно найти надежного отца для ребенка, все же брали верх. Я, конечно, заряжен благоразумием до упора, но все равно не железный.

После утренней зарядки и завтрака началась вызывавшая у Женьки горестные стоны учеба. Но так действительно было лучше – раньше казавшийся загнанным в угол зверьком мальчик снова превращался в обычного ребенка. Почти обычного. Закончив с рассказами о Месопотамии, я перешел к нелюбимой даже мной геометрии. И тут Женька психанул, когда застопорился на сложной для нас обоих задачке. Он шумно задышал и вдруг… загорелся. Хорошо, что, не желая отвлекаться на шум стройки, мы занимались в моем вагончике. Так что лишних свидетелей не было.

Увидев перед собой объятого пламенем ребенка, я отшатнулся и чуть не свалился вместе со стулом на пол. Вагончик вдруг превратился в печку, в которой меня заперли со слетевшим с нарезки магом. Паника охватил меня едва ли не быстрее, чем пламя Женьку, но тут же пришла волна поддержки от Добрыни и понимание того, что дух-хранитель полностью контролирует ситуацию. Только после этого я начал замечать детали и увидел, что деревянный стол, в который упирался руками вскочивший на ноги мальчик даже не обуглился. Паника в глазах ребенка окончательно вернула мне самообладание. Я посмотрел на него и, вспомнив слова домового, а также изречение какого-то киношного героя, твердо сказал:

– Пламен, ты – хозяин огня. Он служит тебе. Постарайся успокоиться и почувствовать его. Огонь тебе не враг. Дыши ровно и глубоко.

Бред несусветный, но ведь помогало! Отчаянный страх постепенно уходил из глаз ребенка. Он с надеждой смотрел на меня, так что я продолжил нести все, что приходило в мою почти пустую голову:

– Вместе делаем вдох. Теперь выдох. Вдох и…

И тут охватывавший Женьку огонь исчез. Зато парень не отключился, хоть и вынужден был держаться за стол, чтобы не упасть.

– Вот видишь, все у тебя получилось, – улыбнулся я, стараясь, чтобы улыбка не выглядела вымученной.

Тут бы дать парню отдохнуть и немного поспать, но у меня были подозрения, что он вряд ли уснет. И лишний раз копаться в собственных проблемах ему ни к чему. Женька уже отдышался и даже бледность сошла с его лица, но возвращаться к геометрии точно не стоит. Чуть подумав, я принял решение:

– Ладно, леший с ней, с геометрией. Давай лучше сходим на рыбалку.

– На рыбалку? – словно не веря услышанному, переспросил парень.

– Да, но не простую, а литературную рыбалку.

– Такой не бывает, – недоверчиво прищурился уже забывший о том, что случилось минуту назад, Женька.

– Твои сомнения оскорбляют мою фантазию, – нарочито переигрывая, заявил я,\ и покосился в угол вагончика, где в тенях прятался Колыван. Его сдал Добрыня. – Чтобы там ни говорили злые языки, моя бездарность сильно преувеличена. Запомни, Пламен, волшебство бывает разным и, чтобы творить его, необязательно быть волшебников. Так что, хочешь на литературную рыбалку?

Женька, как и все его сверстники, считал себя взрослым, чтобы слишком явно выражать эмоции, но на лице парня было четко написано, что очень хочет. Через его родной город протекала только маленькая речка, больше похожая на ручей, да и ту загадили так, что там даже жабы водились лишь в отдельных местах. Поэтому про рыбалку он мог лишь читать или видеть ее в видеороликах. Эта идея пришла в мою голову, потому что вспомнил, как парочка рабочих на обеденном перерыве уходила с удочками к зарослям камышей почти на краю зоны влияния Добрыни.

Отношение со строителями у меня складывались неплохие, так что несложно было попросить их об одолжении. Они даже обеспечили нас заранее заготовленными червями и показали, где оборудовали удобное место. Рыбак из меня был немногим лучше, чем из Женьки. Этим делом я занимался лишь однажды, когда мы всем курсом ходили в поход. Так что червяка, хоть и со старательно скрываемым отвращением, я все же сумел насадить на крючок и вполне сносно забросил его вместе с грузилом и поплавком, надеюсь, в правильное место. Женька пытался повторить мои движения. Получилось еще хуже, но получилось.

Чтобы окончательно не оконфузиться, я перешел к делу:

– Я знаю, что вам задавали прочесть Тома Сойера. И как успехи?

– Да ну его, – мотнул головой Женька, не отрывая глаз от поплавка. – Нудятина. Этот самый Том совсем без башни. Хотя разводила классный.

Ну что же, как и учила меня в педе преподаватель психологии Инна Карловна, узнать характер ребенка проще всего через его реакцию на литературных персонажей. Я на своих уроках использовал исторические личности и героев мифов. Луше всего работали мифы Древней Греции. Там противоречивых персонажей хватало с лихвой.

Как и думал, уже изрядно битый жизнью мальчик выработал определенное неприятие к бессмысленному риску, но авантюрная жилка никуда не делась.

– Ты сейчас об истории с покраской забора?

– Угу, – кивнул огненно-рыжей головой Женька, продолжая пялиться на поплавок.

– Ну, может, это и круто в моменте, но неразумно в перспективе. Скажи, как бы ты сам отнесся к человеку, который так лихо развел тебя?

– Я бы не купился! – заявил Женька и возмущенно посмотрел на меня.

– А если бы разводка была тоньше? Скажем, твой знакомый сказал бы, что девочка, которая тебе нравится, просила помочь с покраской забора ее старенькой и немощной бабушке. А потом выяснилось бы, что и бабушка совсем не та, и за покраску она заплатила.

– Дал бы уроду в бубен.

– Почему уроду? – с показным удивлением спросил я. – Он же классный парень, лихой и хитрый разводила!

Женька рассерженно засопел и продолжил пялиться на поплавок.

– Пламен, история Тома Сойера потому и стала классикой, изучаемой в школах, что не так проста, как кажется. То, что проделал этот пацан, можно воспринимать по-разному. Для кого-то это так называемый рефрейминг – техника изменения восприятия проблемы с помощью выгодной для организатора точки зрения и эмоциональной накачки. А для кого-то – наглая манипуляция или, как ты сам сказал, разводилово. Но у всего в жизни есть цена. У каждого поступка есть последствия. И нужно хорошенько подумать, стоят ли полученные за покраску деньги того, чтобы впоследствии получить в бубен. Поэтому…

– Клюет! – вдруг заорал вскочивший с удилищем в судорожно стиснутых ладонях мальчик.

В ответ я лишь улыбнулся. Была у меня в начале карьеры проблема. Порой получалось выстроить красивую логическую цепочку, способную благотворно повлиять на неокрепшие детские умы, но тут какой-то мелкий пакостник что-то вытворял, полностью переключая внимание класса на себя. Поначалу я раздражался, рискуя сорваться на виновнике такого облома, но быстро научился просто становиться на паузу. Совершенно неискренне-доброй улыбкой гасил раздражение, затем осаживал провокатора и продолжал с места, на котором остановился.

Тут злого умысла вообще не было, да и запрыгавший в воде поплавок вызвал у меня не меньший азарт, чем у Женки. Захотелось крикнуть: «Подсекай!» Но самому бы знать, когда нужно это делать. У детей инстинкты работают куда лучше, чем у взрослых, так что парень как-то уловил тот самый момент и дернул удилище. В ответ оно изогнулось, натянуло леску, и рыба начала отчаянную борьбу.

Мы пару минут вдвоем топтались по берегу, но сумели все же вытащить нечто размером с ладонь. Нет, рыбка была вполне обычной, просто я в них разбираюсь примерно как в деревьях. Щуку от окуня отличу, а вот пескаря от жереха точно нет. Хорошо, хоть вообще такие слова знаю.

Когда схлынул азарт, я опасливо осмотрел камыши. Перед уходом из вагончика, конечно, шепнул Колывану, чтобы и сам присматривал, и Добрыню попросил, но тут лучше, как говорится, перебдеть. Где-то в этих водах теперь, кроме простых рыб, еще и болотный умрун обитает.

Хорошо хоть, по словам того же Колывана, он на чистую воду не сунется, а в болота мне сегодня лезть не придется. Так я думал в тот момент. Увы, не успели мы вернуться к прерванному уроку, как послышался шум приближающегося автомобиля. Это был Николай Николаевич, и мне сразу не понравился его решительный вид.

Предчувствие не обманули – директор леспромхоза с ходу заявил, что нужно раньше срока отправиться за очередным бревном мореного дуба. Похоже, Митрич не стал скрывать от старого товарища суть проблемы, и Мицкевич, впрочем, как и я сам, напрягся по поводу перспектив этого, несомненно, выгодного для всех дела. Проблема в том, что для нас с Никитой оно еще и опасное. Николай Николаевич – руководитель опытный и по моим глазам сразу понял, что дело идет к проблеме, так что решил зайти с козырей:

– Алексей Степаныч, я тут вот что подумал. Ходят же байки, что упырей всяких да зомбей можно серебром угомонить. Так что взял ложку серебряную, порубил на картечь да снарядил пару патронов.

Сказав это, он достал из кармана два обычных ружейных патрона в латунных гильзах.

Легче мне стало? Да не особо. Но сразу вот так прятаться в кусты не хотелось. К тому же даже пресловутые кусты в местах обитания леших и всякой другой нечисти не самое безопасное место. А тут еще и навостривший уши Женька. Вон как сверкает глазенками. Парню наверняка очень хочется влезть в это дело, несмотря на то что недавно осуждал безрассудность Тома Сойера. Уверен, умей он хоть как-то контролировать свой огонь, уже предложил бы себя в качестве мага-защитника.

Ох как же все это стремно! Нужно проконсультироваться со специалистами. Я молча забрал патроны у директора и решительно зашагал в сторону вагончика. Можно было бы вызвать домового прямо сюда, но хотелось конфиденциальности.

– Колыван.

Я даже внутрь заходить не стал, лишь скрылся от лишних глаз за корпусом вагончика.

– Слыхал я все, – решил не рассусоливать домовой. – Серебро, оно умруну как железо каленое, но все же не ходил бы ты на болота, Стяпаныч. Золотишко в подвале есть, а там еще что придумаем.

– Не в деньгах дело, а в отношениях с соседями, – удрученно покачал я головой. – Пока мы приносим им пользу, нас терпят. Если откажем, то тот же дед Захар всех так настропалит, что придется жить как в осаде. А это нехорошо.

– Нехорошо, – задумчиво согласился домовой, но, как оказалось, мысли у нас были совершенно разные. – Слушай, Стяпаныч, а давай я через лешего попрошу у кикиморы порченую жабу. Подкинешь этому вредному деду на подворье, а там и проблемы не станет.

– Колыван, это что за разговоры?! – возмутился я, но все же, чисто для расширения кругозора, спросил: – А что за жаба такая?

– Дык, порченая. Ее кикимора поцалует. Ежели попадет такая в людской дом, то туда в вскоре лихоманка придет и другие напасти. Болотница до таких затей шибко охоча.

– Никуда никаких жаб мы подбрасывать не будем. А насчет охочести кикиморы нужно подумать. Попробую в этот раз особо в болото не соваться. Если она взбрыкнет, так и леший с ней или водяной в соседи. Кстати, а нельзя ли нам водяного в какой-то крынке принести, как тебя в валенке?

– А на кой он тебе сдался? – удивился домовой.

– Ну, для равновесия сил. Как говорили римляне, разделяй и властвуй.

– Дураки твои римляне. Пошто множить себе беды? Водяной, вестимо, не столь злобен, как кикимора, но жуть какой жадный. Тебе хочется каждый раз просить дозволения, чтобы искупаться или рыбки поудить?

– Не особо. А что, придется?

– Если болотница его не извела, а до времени приспала и он когда-нибудь проснется, то да, придется. Хотя нам уже нет.

– В смысле? – удивился я, вспомнив, как домовой говорил, что подконтрольная Добрыне территория распространяется только от склона вала и до кромки воды, ну и в стороны настолько же.

– Тут такое дело, – озадаченно почесал макушку Колыван. – Как только у нас поселился Пламен, у Добрыни силушек-то прибавилось. Теперича сажней на дюжину воду может прикрыть.

– Как интересно, – проворчал я, чувствуя, что заражаюсь привычкой Зизы.

А ведь действительно очень интересно, и об этом тоже нужно подумать, но сейчас меня ждет с ответом Николай Николаевич. Не факт, что моя идея ему понравится, но по крайней мере это не отказ.

Директору не понравилось, но спорить он не стал. Оставив обучение Женьки на Лену, я отправился с рабочими дорабатывать наш маленький плот. Точнее, усовершенствования больше касались остававшейся на берегу машинерии. Туда подогнали кран и хорошенько его закрепили, опять же стараясь не трогать росшие на берегу дубки. Сам металлический плот получил невысокое ограждение, через которое умруну придется перелезать. Была мысль вообще сделать полную защиту, но до вечера мы точно не успели бы.

Когда солнце нырнуло за болота и мы с Никитой собрались загружаться на плот, Мицкевич достал из багажника нового жертвенного бедолагу, вызвав у нас культурный шок.

– Николай Николаевич, это что такое? – удивленно спросил я, не отрывая взгляда от абсолютно черного петуха.

Ну вот абсолютно. Это был не петушиный брюнет, а какой-то нигериец, если не сказать хуже. Черным у него были не только перья, но и все тело, включая гребень.

– Это индонезийская порода, называется аям чемани.

– Так, где Индонезия, а где мы, – сделал я вполне логичное замечание.

– Я сам офигел, – с улыбкой ответил директор леспромхоза. – Когда обзванивал знакомых директоров птицефабрик, узнал, что есть у нас энтузиасты, разводящие эту породу для всяких ресторанов и зоомагазинов. Вот и прикупил пяток петухов и два десятка молодняка. Кстати, Алексей Степаныч, не хочешь себе в хозяйство?

– Не-не-не, – усиленно замотал я головой. – Мне и так тяжко работать петушиным палачом, а вы предлагаете убивать тех, кого вырастил.

С сожалением посмотрев на перепуганную птицу, я забрал у директора клетку и перешел на плот. Белый запустил мотор, и неказистое плавсредство отошло от берега. Теперь плот двигался медленнее, чем прежде, потому что приходилось тащить за собой хоть и не очень толстый, но все же в совокупности увесистый металлический трос. Я, как говорится, хотел убить одним выстрелом двух зайцев – не позволить кикиморе утащить нас глубже в болота, и в случае чего иметь возможность максимально быстро вернуться к берегу, от которого я не собирался отплывать дальше, чем на сотню метров. Мы подошли к заросшей ряской части озера и даже немного углубились в не знавшее волн пространство.

– Глуши мотор, – сказал я Никите, и он с радостью это сделал.

Воцарилась тишина, точнее, ее подобие, присущее лесу и озеру. Хватало и кваканья лягушек, и смешанного с шумом листвы уханья филина, но все это уже стало для меня слабозаметным фоном. Мужики на берегу тоже притихли, наблюдая за нами с нескрываемой тревогой. А вот я почему-то был спокоен, да и Белый особо не переживал. Кикимора пока себя никак не проявила, так что я решил немного подразнить ее. С трудом схватил за ноги бьющегося в клетке петуха и перенес его через ограду. И ведь сработало! Вода под истошно оравшей птицей забурлила, выпуская газы, правда не такие вонючие, как в прошлый раз.

Сегодня я решил не перекладывать на друга неприятные обязанности. Так что сам подхватил топорик, торчавший в приготовленном Белым деревянном чурбаке, и на этой же импровизированной плахе единым махом лишил птицу головы. Ну а если не врать, то бить пришлось дважды – сноровка не та.

– Прости парень, это не специально, – покаянно пробормотал я.

Тем же тоном скороговоркой выпалив лишь первую часть наговора, забросил птицу в воду. Там сразу образовался водоворот, которой перешел в плохо заметный из-за зарослей ряски водный след, уводящий в сторону болот. Ну что же, теперь вторая часть болотной интриги. Я покопался в сети и узнал, что, в принципе, мореному дубу пофиг где мориться – хоть в болоте, хоть в реке. Так что, по идее, и в незаболоченной части озера этого добра должно хватать. А то, что кикиморе тут некомфортно, так не фиг было водяного изводить.

В общем мы не стали идти по указанному следу, а сразу забросили в воду крюк с тросом. Пару минут ничего не происходило, и я даже начал переживать, но тут плот вздрогнул из-за резко натянувшегося троса. Никита тут же снял стопор с лебедки.

Мало того, что кикимора вытащила трос почти до конца, так еще и затянула нас метров на двадцать в покрытое ряской и уже отросшими кувшинками пространство. Я даже подумал, что на берегу схалтурили, но тут сработала простая геометрия. Наконец-то трос ослаб, и Никита завел двигатель лебедки. Кто бы сомневался, что в этот раз помогать нам никто не собирался. Второй подарочек из глубин шел тяжко. Несколько раз пришлось ослаблять натяг, чтобы плот окончательно не ушел под воду. В один из таких напряженных моментов Никита вдруг крикнул:

– Леха!

Я резко повернулся и увидел, что на ограждение лезет нечто опутанное водорослями и облепленное тиной. И только через пару мгновений, преодолев шок, узнал в жутком монстре Кабана. Да уж, потрепала жизнь олигарха местечкового розлива – серое и какое-то оплывшее лицо, наполовину выпавшие из ставшей шишковатой головы волосы, но главное – до жути мутные глаза и почему-то ставшие кривыми и какими-то неестественно длинными зубы, которые он продемонстрировал мне в жутком оскале. Хуже всего то, что даже мутные и безжизненные глаза словно светились изнутри запредельной злобой и ненавистью. А вот то, что умрун смотрел именно на меня, совсем не удивляло.

– Леха! – заорал Никита во второй раз, и, понимая, что толку от меня ноль, сам дернулся от лебедочной машины к ружью, которое оставил рядом со мной.

Осознав свою бесполезность, я разозлился и схватил оружие. Даже успел повернуть ствол в сторону уже забравшегося на ограду умруна, но тут случилась еще одна странность. Тянувшиеся за Кабаном, словно поводок, водоросли вдруг натянулись и потащили его обратно. Причем так лихо, что я и прицелиться не успел, как умрун снова ушел под воду.

С минуту мы пялились на быстро гаснущие в тягучей ряске водные круги, затем посмотрели друг на друга.

– Что это было? – выразил общее офигение Никита.

– Без понятия, – ответил я, хотя кое-какие наметки имелись.

Похоже, тут сошлись несколько факторов. Кикимора явно была недовольна моим поведением, но вряд ли хотела угробить нас с помощью новой игрушки. Скорее всего, она натравила Кабана, чтобы попугать нас и накачать его ненавистью, которая порождала в плененной душе тьму, и, по словам Колывана, кормила болотницу. В общем, у нее получилось два в одном. Не удивлюсь, если в дальнейшем умрун будет ошиваться где-то поблизости. Это терпимо. Больше меня интересовало то, как быстро кикимора утащила свою игрушку обратно в воду. Либо сделала это на всякий случай, либо подслушала то, как мы с директором, стоя на берегу, говорили о серебряных зарядах. Нужно потрясти Колывана. Есть подозрение, что живущая вдали от людей нечисть не такая дикая, как уверял домовой. Учитывая возраст той же кикиморы, не удивлюсь, если она все же понимает людскую речь.

Пока моя голова была занята анализом, руки помогали Никите, и мы все же стронули свой груз с места. Затем к процессу подключился мощный движок на берегу, и плот медленно, но верно потащился обратно. После перекомпоновки тросов дело пошло веселее, и к густым сумеркам удалось вытащить на сушу один конец изрядного ствола. Пробный распил оставили до утра и быстро свалили из этого не самого гостеприимного места.

Затем были уже традиционные посиделки у костра и обмен мнениями. В этот раз уже сложившаяся бригада экстремальных заготовителей неплохо рассмотрела все происходившее на плоту, так что впечатлений у них было выше крыши. И, несмотря на все треволнения, я видел, что мужики начали привыкать. Да уж, человеческая психика – дело сложное. Но в этот вечер мне пришлось разбираться еще и с психикой нечеловеческой.

Ближе к ночи Николай Николаевич с мужиками ушли спать в недостроенную часть дома, а я направился в уже ставший практически родным вагончик. И тут явился Колыван, излучающий какое-то странное недовольство. Мне даже показалось, что это недовольство он не продуцирует, а как бы передает, потому что домового я ничем не ущемлял, но он все же высказался:

– Ты почто меняешь договор? Нельзя так. Болотница недовольна, леший тоже.

– А почто она на меня умруна натравила? – ситуация немного веселила, скорее всего, из-за отходняка, так что я решил немного потроллить рассерженного духа. – Не было такого в уговоре.

– Осерчала болотница, потому и дала волю новому слуге.

– Серьезно? – иронично прищурился я. – Ты сейчас кому врешь, мне или себе? Думаю, Карабанов приуныл в ее болоте и стал излучать мало тьмы, вот она и взбодрила его, показав ненавистного врага. Скажешь, не так?

Вообще-то это мало чем подтвержденные догадки, но Колыван задумался, ворча что-то недовольно себе под нос.

– Ты что там бубнишь? – не стерпел я и ощутил, что Добрыня разделяет мое недовольство. Это, скорее всего, и подстегнуло домового:

– Может, и так.

– Тогда чего она выпендривается? Или подношение не понравилось?

– Подношение знатное, – оживился домовой. – Такой диковинки она еще не пробовала.

– Ну, тогда скажи своей болотной кумушке, что в следующий раз пусть на чистой воде помучается, зато и петуха диковинного получит, и своего нового питомца может подразнить мной. Только пускай остальных людей не трогает. Обещаю, что серебром его фаршировать не стану. Или, может, мне самому ей это сказать? А, Колыван? Уверен, что твои дикие дружки совсем не понимают человеческую речь?

– Не дружки они мне, и чаво там понимают али не понимают, не ведаю и ведать не хочу.

На этом домовой возмущенно фыркнул и растворился в воздухе. Можно было бы разозлиться, но я не стал. Непросто с ним, но я тоже не подарок. Главное, что и домовой, и остальная нечисть вполне договороспособна. Но тут важно не переоценить их адекватность, как и свою собственную. Насчет того, что кикимора станет использовать меня в качестве раздражителя для цепного умруна, я особо не беспокоился. Мы с Николаем Николаевичем уже договорились к следующей ходке оборудовать плот максимальной защитой. За пару дней они сварят решетки у себя в мастерских, а затем все это дело закрепим на плоту. Прикроемся даже сверху.