С каждым днем отряд набирал силу и совершенствовал свои на боевые действия. Командование отряда разрабатывало очередную операцию.
Задача состояла в разгроме небольшого немецко-полицейского куста в деревне Ново-Бращино Шкловского района. Ново-Бращино стояло на дороге от Круглого на Шклов. Бургомистр этого полицейского куста, Ильюшин, уж больно насолил местному населению. Когда он выезжал в деревни проводить собрания, то везде клеветал на советскую власть, восхвалял немецкую власть, что, мол, «прибыли освободители устанавливать новый порядок, колхозы распускаются, будут общины, и народ будет освобожден от большевиков» и т. д.
У меня давно был зуб на него, горело сердце, и вот – пришла пора, надо обезвредить этот очаг.
Посоветовавшись с товарищем Севостьяновым, с коммунистами, мы решили подобрать проводников из деревни Троица. Мне вспомнился молодой 19-летний паренек Мильто Николай Дмитриевич. Он, насколько я помнил, еще зимой был комсомольцем.
Мы решили выйти в Даниловский лес, к которому с одной стороны примыкала деревня Троица, и пригласить 2–3 человек на опушку леса, чтобы договориться с ними стать нашими проводниками. Это: Журавский Михаил Антонович, как нам удалось выяснить, участник 1-й империалистической и Гражданской войн. Второй мужчина был Журавский Иван Семёнович (впоследствии в сентябре 1942 года расстрелян немцами), и ещё этот 19-летний юноша – комсомолец Николай Дмитриевич Мильто. Они дали согласие вести нас к объекту.
По плану операцию мы должны были проводить одновременно с группой товарища Красякова в ночь на 17 апреля: мы в Ново-Бращине, а он в Черноручье, где тоже был сформирован немецко-полицейский куст. Как потом оказалось, по приказу № 4 от 15 апреля он снялся с Березовского леса и перешёл в Шаховский и Троицкий леса, где встретился с только что начавшей действовать группой товарища Буланова И. Д., у которого получил 2 винтовки, 100 штук патронов и стоял в засаде на дороге Старый Шклов – Шклов.
Мы с проводниками договорились, что за ними зайдет Севостьянов Г. Н., которого они уже знают. В эту ночь мы решили бить и Загорянский полицейский куст. На Загорянки с группой в 50 человек пошли Иванов Г. С. и Счеславский П. И. С ним пошёл и разведчик, Рябинин Володя.
С группой Симдянкина в 50 человек пошли и мы с Севостьяновым и Салахутдиновым.
Вышли на рассвете 17 апреля 1942 года, прошли по южной окраине деревни Троица и остановились в небольшом кустарнике на взгорке. Севостьянов с проводниками не заставили себя долго ждать. Журавский Иван Семенович повёл группу в 25 человек во главе с Симдянкиным со стороны Шклова, чтобы с восточной стороны прикрыть это направление и на случай появления немцев, и на случай бегства полицейских из Ново-Бращина. С другой частью отряда, человек в 25, прямо с северной и западной сторон пошёл я, Севостьянов и Салахутдинов.
Наши проводники подвели нас к объекту так, что ни одна собака даже не залаяла. Они показали дом Барановского, в котором квартировал бургомистр Ильюшин. Помещение волости, бывшего сельсовета, в котором помещался полицейский куст, стояло в центре деревни, но подходы к нему были скрыты. У дома Барановского мы поставили секрет, чтобы бургомистр не сбежал, а сами пошли к зданию волости.
Тихо. Наружного поста у здания не оказалось. В чем дело? Оказалось, как мы и предполагали, что на рассвете бдительность у полицаев притупилась, они пошли в помещение и улеглись спать. (Конечно, так не всегда бывает.) Мы оцепили дом кругом. В окне виден был тусклый огонек. Я зашёл за угол, посмотрел, затем вернулся на крыльцо, быстро рванул на себя дверь (она оказалась не заперта) и с маузером в правой руке вскочил в дом. За мной – Салахутдинов, Севостьянов, кто-то ещё из бойцов. Четверо полицейских вскочили на ноги и вскинули винтовки наизготовку так, что, если бы они не растерялись и кто-нибудь из них нажал на спусковой крючок, пули пронизали бы нам грудь. Но они, как увидели нас, что я в зеленой пограничной фуражке в драповой офицерской шинели с портупеей и с маузером, а Салахутдинов тоже в военной фуражке, в зеленой плащ-накидке – то, как потом они высказали, подумали, что «военный десант». На мгновение они оцепенели, я скомандовал «Оружие к ноге!», а Севостьянов и Салахутдинов тут же быстро их обезоружили.
– Где остальные?
– Там, в той половине сидят, – дом был на две половины.
Этих вывели на улицу, сдали под охрану бойцам. Мы зашли во вторую половину, а там покатом на полу спят наши бывшие солдаты, а под стенкой – полицейские, и винтовки рядом стоят, возле стенки. Прежде мы забрали винтовки, затем разбудили полицейских (их оказалось 5 человек).
– А что же это за люди, которые спят на полу? – спросил я.
– Это бывшие бойцы Красной Армии, собранные по деревням, и сегодня они должны быть отправлены в Шклов, – ответил один из полицейских.
Бойцов оказалось 17 человек. Среди них был узбек Султанов Гапар, бывший командир пулеметного взвода, который потом будет пулемётчиком в отряде, казах Айсагалиев Кисм, ставший потом завхозом 31-го отряда. Всех бывших военнослужащих мы вывели на улицу и поставили отдельно от полицейских.
– Где начальник куста? – спросил я у полицейских.
Один из них ответил, что начальник с бургомистром вчера собрали солдат, а вечером проводили собрание в деревне Чирчино, и оттуда начальник поехал в Шклов.
– А бургомистр где?
– Он отдыхает на квартире, – ответили полицейские.
Мы быстро осмотрели всё помещение: в шкафу стояло ещё оружие: 5 винтовок, 2 ручных пулемёта, 2 автомата ППД, несколько ящиков (тысячи три патронов), 30 ручных гранат. Всё это было собрано у населения. Сейфа не оказалось. Мы уничтожили всю документацию, обрезали телефонные провода, забрали аппарат, вышли на улицу. Оба проводники Журавские были отправлены домой, а Николай Мильто ещё остался: ему было интересно, как мы будем брать бургомистра Ильюшина, он старательно выполнял все указания командира. Бойцы, освобожденные нами от отправки в Шклов, согласились остаться в отряде. Они тут же вооружились трофейным оружием. Султанов сразу взял ручной пулемет. Полицейские все оказались местные, женатые и холостые, взятые в полицию не по своей воле. Они были отпущены по домам под расписку. Все поклялись, что больше на службу к немцам не пойдут, повидаются с семьями и вступят в отряд.
И действительно, впоследствии они почти все вступили в партизаны, а некоторые работали на связи.
Сразу скажу, гарнизон в Ново-Бращине больше не восстанавливался. Операция нами проводилась быстро. Солнце уже почти всходило, нужно было торопиться захватить бургомистра Ильюшина, чтобы он не удрал. Коля Мильто сказал, что знает, где живет Ильюшин. Подошли к дому бургомистра, оцепили строение, постучали в стекло. Хозяин выглянул в окно, долго не заставил нас ждать, сейчас же открыл дверь и тихо впустил в дом.
– Ильюшин спит? – спросил я и приложил палец к губам.
– Да, – ответил хозяин шёпотом, – он поздно приехал из деревни Чирчино и вот отдыхает.
Он крадучись провёл нас во вторую комнату. Под внутренней стенкой стояла кровать, на которой спал Ильюшин. Ему и во сне не снилось, что происходит в его владениях. На стенке возле дверей висела его шинель, наша офицерская шинель из хорошего драпа для среднего комсостава. Я прежде осмотрел карманы шинели и извлек пистолет парабеллум, потом подошёл к нему, спокойно начал будить, а Салахутдинов и Севостьянов стояли тут же рядом.
– Господин Ильюшин, пора вставать. Полный рассвет уже, – сказал я.
Ильюшин проснулся, чуть приподнялся на локтях, вытаращил глаза и с недоумением смотрел на нас, то на одного, то на другого.
– Вы господин Ильюшин? – спросил я.
– Да, я Ильюшин.
– Оружие есть?
– Да.
– Где оружие?
– Вон там, в шинели, – показал он кивком головы на висящую возле кровати шинель.
Салахутдинов поискал под подушкой, там больше ничего не оказалось.
– Ну что ж, поднимайтесь, пойдем с нами.
Он поднялся, хотел было надеть костюм.
– Не надо, – запретил я.
Он понял, что его ждет, но пока не просился. Хозяин стоял возле печки и смотрел. Хозяйка проснулась, глядела из-за стенки противоположной комнаты, сидя на кровати, никто из них ни слова не промолвил. Мы Ильюшину разрешили взять простыню и обмотаться. Он, в нижнем белье, босой, весь обмотанный простыней, вышел на улицу, с хозяевами не попрощался…
Тут был зачитан приговор: «За измену Родине социализма – расстрелять». Ильюшин проговорил:
– Прощай, жизнь.
Колька Качанов прямо на ходу прицелился из карабина и ударил в затылок. Ильюшин упал вперед и влево покатился…
Ильюшин Григорий был расстрелян возле бывшего здания врачебного пункта, где он осенью 1941 года вместе с немцами расстреливал беженцев из западных районов, а их детей бросал в колодец.
Мы ушли на свою базу. Кто его потом хоронил, так мы и не уточнили. Сам он родом был откуда-то из-за Днепра, так говорили крестьяне. Вроде до войны в деревне Чемоданы он работал преподавателем в старших классах, преподавал историю народов СССР, был бессемейный. А как пришли немцы, они его подобрали и прислали сюда бургомистром, вот Ильюшин и выслуживался перед ними.
(Отряд рос и креп…)