На западной границе в 1940-м и первой половине 1941-го годов было явно неспокойно: часто шалили банды, агенты абвера, на подготовку и формирование которых Вильгельм Канарис не скупился и большими группами засылал в наш тыл. …Наплыв вооруженных банд и агентуры всех мастей возник в первой половине 1941 года. Нашим пограничным заставам и оперативным группам приходилось беспрерывно вести борьбу с диверсантами. Перевес постоянно был на нашей стороне, в чём во многом нам помогало местное население, у которого наши пограничники и офицеры пользовались большим авторитетом и уважением. С помощью местного актива в районе Чижева и Замброва Белостокской области только нашему подразделению маневренной группы, которое мне пришлось возглавлять в марте – апреле 1941 года, удалось ликвидировать около 40 вооруженных до зубов бандитов и их главаря, которые были посланы провести диверсии на важных военных объектах. Аналогичные задержания были и на других участках 88-го Шепитовского и 89-го Брестского погранотрядов. После операции по ликвидации бандитских групп я получил очередной отпуск и в мае уехал на родину, честно говоря, с неспокойной душой. Ежедневно немецкие самолёты нарушали воздушное пространство, углубляясь далеко в советский тыл с разведывательной целью. Мы чувствовали, что война может вспыхнуть в любой день. По ту сторону границы за Бугом немецкие войска всех родов накапливали свою мощь, но никто не думал, что буквально через несколько недель нам придется вступить с ними в кровопролитное сражение. В отпуске отгулял я на свадьбе племянницы, отдохнул в кругу родственников и семьи, но тревожные мысли не покидали меня ни на минуту.

В первых числах июня я возвратился по месту службы … в местечко Дрогичено над Бугом в свою маневренную группу 89-ого Брестского пограничного отряда. На границе было неспокойно, охрана осуществлялась по усиленному варианту «на боевой готовности». Часто нам приходилось выезжать по тревоге на прорывы границы – активизировалась немецкая агентура: раз за разом повторялись провокационные вылазки, пожары, попытки нападения на пограничные посты. Ежедневно поступала информация о большом накоплении всех родов немецких войск у границы. На той стороне появилось много наблюдательных вышек, уже ежедневно немецкие самолёты нарушали наше воздушное пространство.

Так шёл день за днем, неделя за неделей. Работали мы все много, забыли о нормальном сне и отдыхе, но всё же худшего не ожидали. Да и откуда было нам знать, что в немецких штабах уже тщательно разработан план войны против Советского Союза, что на ликвидацию наших пограничных частей гитлеровское командование отвело считанные часы!

Вдруг, 21 июня, мне и моему заместителю по политчасти политруку Иванову поступила директива: всем личным составом и с оружием выехать в город Шепетово Белостокской области, где размещался штаб 88-ого погранотряда Белостокского Северо-Западного округа УПВО НКГБ. Прибыли туда, полагая, что будем участвовать в очередной операции против нарушителей границы. Однако в штабе получили указание: всему личному составу сдать оружие и боеприпасы и очередным поездом отправиться в Брестскую крепость в распоряжение 89-ого погранотряда, то есть по месту прежней службы, куда уедут и другие подразделения маневренной группы, что было исполнено.

Мне и замполиту было приказано оставаться на совещании комсостава. Посмотрев игру футбольных команд 87-го и 88-ого погранотряда, отдохнув в оставшееся время, мы с политруком явились на совещание, которое проводил начальник погранотряда майор А. С. Зиновский.

Александр Сергеевич был краток:

– Товарищи командиры, обстановка на границе осложняется. Сегодня на рассвете перешла из-за Буга женщина-белоруска, которая клятвенно убеждает, что немцы вот-вот начнут против нас войну. Задуматься стоит, тем более что это не первые сигналы. Из центра получена шифровка: «Зарываться в землю». Исходя из всего этого, приказываю всему комсоставу разъехаться по местам службы и быть готовым к любым неожиданностям. Старшего лейтенанта Кирпича Г. А. прошу остаться.

– Лейтенанта, – поправил я Зиновского, когда мы остались одни.

– Старшего лейтенанта, говорю, документы уже отправлены в округ на утверждение. Так вот, старшой, вам нужно срочно отправиться в распоряжение командования 89-ого погранотряда. Тебе и заместителю разрешаю заскочить в Дрогичино за семьями и вещами. Да, тебя просил зайти и начальник особого отдела батальонный комиссар тов. Васильев.

Беседа у начальника особого отдела была ещё короче:

– Чего и когда ждать, я вам точно не скажу. Советую, если хотите, приказываю, в случае безвыходной обстановки переходить на оперативно-разведывательную работу, прежде всего, связаться с местным партийным и советским активом. В зависимости от обстановки задачи будете решать самостоятельно. Вопросов нет? Действуйте.

Он дружески пожал мне руку: «Счастливого пути!»

Из Шепетова мы с Ивановым выехали в 12 ночи и в 3 часа оказались на станции Черемха (ныне Польша), там пересадка, где нужно было больше часа ожидать нужного нам поезда в Симятичи. Воспользовавшись моментом, я немедля прикорнул в комнате ожидания. Усталость и масса новых впечатлений сморили меня. Очнулся я от сильного толчка:

– Герасим, поднимайся, – побелевшими губами шепчет Иванов.

– Что, люди на посадку ушли? Гроза, дождь же на улице? – ничего не соображая спросонья, спрашиваю я Иванова.

На станции оказалось большое скопление беженцев, среди них многие семьи военнослужащих. И вот к нам обратились две женщины с грудными детьми на руках:

– Мы жены офицеров. Мужья убежали по тревоге в 3 часа ночи, и мы о них ничего не знаем.

– Что нам делать? – взволнованно спрашивали они.

Одна из них, что с девочкой на руках, отрекомендовалась женой младшего лейтенанта Кренева Сергея, Любовью Васильевной. Мы им посочувствовали, но разговаривать нам с ними времени не было. Порекомендовали им переждать у местных жителей пока изменится обстановка: пройдет фронт или наши войска отгонят фашистов. Они погоревали, мы распрощались и ушли.

– Ничего, товарищи, не знаю. Связи нет, связной офицер не вернулся. Я думал у вас что-нибудь новое узнать. Постойте, а что там?

Прямо на нас бежала большая группа штатских, а с ними несколько пограничников из Симятичской комендатуры. От них узнали, что Дрогичино, станция Симятичи и Симятичская погранзастава заняты немцами, начальник заставы Семёнов и его заместитель убиты, начальника станции немцы схватили.

…Нам опять пришлось возвращаться на Черемху. Тут удалось узнать, что к вечеру должен быть укомплектован поезд на Волковыск – единственную станцию, куда еще не поврежден путь. А от Волковыска можно на Белосток.

Беженцы с детьми буквально штурмовали поезд. С помощью таких же, как и мы, военных кое-как рассадили всех. Останавливались на каждом полустанке посреди пути, снова и снова подбирали напуганное местное население. Каких-то 150 километров до Волковыска поезд наш шёл всю ночь.

Вышли на станции в основном беженцы и военные. Дальше поезда не пошли. Только узнали у военного коменданта, что поезда на Белосток не идут, воинские части добираются своим ходом. Громко завыла сирена воздушной тревоги. Творилось что-то невообразимое: первая бомбёжка по сравнению с этой показалась нам просто детской забавой. Кажется, не было места, куда бы ни падали бомбы. Всё рушилось и горело, как спичечные коробки взлетали на воздух капитальные вокзальные постройки. Вой бомбардировщиков сливался с криками людей, детей, стонами раненых. А фашисты словно задались целью стереть станцию с лица земли: одно звено сменялось другим, и снова вертится в небе страшная карусель, снова и снова летят на головы беззащитных людей смертоносные бомбы. Рвутся бомбы замедленного действия. Как ни жутко было наше положение, но всё же смотрю, слишком точно ложатся бомбы. Стало ясно, что на станции действуют шпионы-наводчики. Двух из них, «вооруженных» зеркалами и оптическими приборами, нам удалось поймать. С разрешения коменданта расправа с диверсантами была короткой!

Под бомбёжками и обстрелом трудный путь к Белостоку продолжался. Мы с замполитом влились в воинскую часть и вместе с ними, к концу второго дня войны, остановились в лесу километрах в 20 восточнее Белостока. Здесь мы узнали, что в этом же лесу находится Управление пограничных и Внутренних войск НКГБ, Белостокский обком партии и облисполком. Здесь же был и штаб 10-й армии Северо-Западного военного округа. Обрадовались этому мы с Ивановым, и как было не радоваться! Несмотря на трагические события минувших дней, наши войска уже вступили в единоборство с врагом, они героически гибнут и проливают кровь. А мы ещё не знаем, где и на каком рубеже придется вступить в бой. На наше счастье, нам удалось отыскать руководство УПВО НКГБ и доложить генерал-лейтенанту И. А. Богданову о своих злоключениях. Товарищ Богданов знал меня ещё с сорокового года по Гродненской школе младшего комсостава пограничных и внутренних войск, где я работал курсовым начальником учебной заставы, поэтому проверка наших личностей не понадобилась. Генерал отправил нас в распоряжение начальника оперативного отдела товарища Ибрагимова, где мы с Ивановым и остались. Нам казалось, что тяжёлые дни отступления кончились, вскоре подойдут регулярные полевые части и враг будет отброшен за границу. Кто же тогда мог знать, что из необъятной чаши войны отпиты лишь первые небольшие глотки.

К утру, когда началась сильная бомбёжка нашего временного пристанища, пришёл приказ отступать. Пришлось возвращаться к только что оставленному Волковыску. Здесь пришлось увидеть смерть дорогого мне человека: начальника 4-го отдела управления погранвойск т. Махинькова, которого я хорошо знал ещё по службе в 17-м Краснознаменном погранотряде в Тимковичах. Его, тяжело раненного в полость живота, несколько километров вёз я на машине и не довёз. На моих руках умер близкий мне человек, грамотный офицер и совсем ещё нестарый человек. И не было даже времени попрощаться с ним по-настоящему, похоронить с почестями: под Волковыском мы заняли оборону. Но, задержав на некоторое время очередную часть противника, отступили. Километров за десять до Волковыска – опять бомбёжка. Вместе с догнавшим нас штабом расположились на привал в тихой рощице. И снова тяжёлый, безрадостный путь, горькая пыль отступления!

В лесу около деревни Креслы, что восточней Волковыска, нашу группу офицеров во главе с товарищем Ибрагимовым вечером собрал заместитель начальника управления погранвойск бригадный генерал т. Верещагин. Он проинформировал, что наши войска на брестском и кобринском направлениях ведут тяжёлые бои, сдерживают противника. Тут же был сформирован сводный батальон пограничных и внутренних войск из бойцов и командиров под командованием заместителя 4-го отдела Ломжанского 87- ого погранотряда старшего лейтенанта Иванова. Мне было поручено возглавить группу разведки из 12 человек. Генерал сказал, что будем отходить в направлении Минска до старой границы, где создана заградзона. Действовать было приказано в составе 10-й армии. В случае, если враг прорвется и опередит нас, мы должны будем перейти на партизанский метод борьбы с врагом.

Рано на рассвете наш батальон тронулся по шоссе на Слоним. На пути, в лесу юго-западней Зельвы, создалась большая пробка. Видим, мечется среди растерянных людей лейтенант с пистолетом в руке в лётной форме, в плаще, оживленно жестикулирует, что-то показывает, выкрикивает: «Нас предали!» Схватив его за шиворот, тащу паникёра к командованию оперотдела. Под плащом у лейтенанта оказалось немецкое обмундирование, на рукавах – свастика. На глазах чуть притихшей толпы фашист был пущен в расход, а подошедшие вскоре три штабных танка по обочинам пробили путь. Спустя несколько минут налетели вражеские планеры и скрылись за лесом впереди. Мы прошли с километр, тут местный житель сообщил, что на клеверном поле высажен вражеский десант. Мне с группой 12 человек было приказано на танках выехать на разведку и ликвидировать вражеский десант. Мой бывший заместитель Иванов с группой бойцов пошёл кустарником по обочине вдоль дороги.

Не проехали мы и километра, как в чистом поле на бреющем полёте появились длинные чёрные «мессеры», пули зацокали по броне. Что-то как топором рубануло меня по фуражке: повезло, пуля вырвала только звёздочку, не задев головы. Бойцам моим повезло меньше. Один был убит наповал, два других ранены. Пока мы снимали раненых и пристраивали на рядом стоявшем хуторке, танки ушли вперёд, и мы остались без транспорта. На счастье, к нам подоспела грузовая машина, бойцы погрузились в кузов, я стал слева на подножку машины и скомандовал: «Вперёд».

Мы не доехали метров двести к лощинке, где мостик через канаву, как справа, с густого клевера ударила мелкокалиберная пушка. Первый снаряд угодил прямо в кабину, водитель клюнул на руль. Второй прошил борт кузова, и полуторка вспыхнула, как факел. Уцелевшие бойцы по команде «в кювет» залегли и открыли огонь. Вскоре, однако, пришлось убедиться, что вся лощина насквозь простреливается сильным пулемётным и автоматным огнём. Пришлось залечь и отправить связного бойца доложить командованию о месте нахождения десанта, который оказал сильное сопротивление, и нам требуется подкрепление. По приходу нескольких танков и около роты бойцов с десантом мы справились.

Денёк этот, далеко ещё не кончившийся, оказался на редкость щедрым на приключения и неожиданности. Не успевает боковой дозор под моим командованием пройти и сотни метров по краю леса вдоль шоссе, как вдруг навстречу выходит офицер и два солдата с автоматами.

– Стой, откуда идёшь, какой части? – кричу командирским голосом.

– Да вот из-под Белостока отхожу, только два бойца со мной и остались, остальных фриц положил.

Нет, думаю, дело нечисто. И форма на тебе непонятная: то ли интендант, то ли военврач. Солдаты твои не того: мы мирно пока разговариваем, а они норовят автоматы наизготовку схватить. Виду, однако, не подаю, спрашиваю:

– Куда теперь путь держите?

– Да, видно, нужно в партизаны подаваться.

– А не рановато ли?

– А вот давай присядем и всё обсудим, рановато или нет.

– Что ж, давай присядем, – моргнул я своим бойцам.

Уже нагибаясь к земле, резко скомандовал:

– Бросай оружие, руки вверх!

Для успокоившихся солдат это было полной неожиданностью, и мои бойцы быстро скрутили и их, и офицера, у которого из кобуры извлекли немецкий парабеллум и увидели нижнее белье с немецким штампом. Короткая очередь известила о бесславном конце диверсантов.

А день, как назло, не кончается, стрелки часов будто застыли в одном положении. И снова стрельба. Снова бойцы из машины, шедшей из леса к шоссейке, сообщают, что ликвидирована группа десантников. Подъехав на машине к месту, откуда вышли на ликвидацию десанта, мы не застали там ни штаба армии, ни нашего сводного батальона, не встретил я больше и своего заместителя т. Иванова. Мелкие подразделения всё отходили на Слоним. Стоит лишь машина, заполненная ящиками с боеприпасами, и возле неё – человек в штатском, без головного убора, белобрысый. Оказалось, он директор Августовского санатория Белостокской области, а ящики с патронами в машине он решил раздать бойцам, чтобы не достались врагу. Что ж, мы запаслись патронами и снова в путь. Остался со мной один только боец, некто Григорьев, остальные разведчики поспешили к своим подразделениям.

Поздно вечером мы с Григорьевым пошли по лесу и вышли к хутору. Перекусили, что подала хозяйка, и забылись тяжёлым сном. На рассвете снова тронулись в путь. Наткнувшись на парный дозор пограничников, узнали, что здесь недалеко расположился наш сводный батальон. Мой доклад командиру батальона времени много не занял, и вот мы снова все вместе шагаем в прежнем направлении. Потом маршрут пришлось изменить, так как оказалось, что Слоним занят вражескими войсками, мы двинулись на Зельву. Городок, уже оставленный нашими частями, прошли без приключений, переправились через небольшую речушку Зельванку и, только пройдя ещё несколько километров, сделали утренний привал во дворе лесничества.

Не успели бойцы хоть чуточку отдохнуть, как дозорные сообщили, что через реку переправляется какая-то воинская часть. Батальон поднялся по тревоге, но оказалось, что это переправляется Гродненская школа младшего комсостава пограничных и внутренних войск НКГБ. Тревогу, однако, отменять не пришлось. Не успела школа переправиться, как на другом берегу появилась разведка противника. Курсанты школы и наши бойцы срочно заняли оборону. Немцы подошли к реке как хозяева: не спеша, с шутками-прибаутками начали наводить переправу. Веселье, правда, оказалось недолгим: мы открыли дружный огонь по растерявшемуся врагу. И хотя тяжёлого вооружения мы не имели, но благодаря внезапности и хорошему нашему расположению потери немцы понесли немалые. Вскоре на наших позициях стали рваться мины и артснаряды, бой длился до вечера, но переправа врага была сорвана. Противник отступил. С наступлением сумерек мы, снявшись с позиций и оторвавшись от противника, за ночь прошли более 35 километров и к утру вышли к деревне Деревное, что 15 километров севернее Слонима. А за Слонимом было слышно, что шли бои. Наша колонна двинулась в направлении поселка Городище. Под бомбёжками теряя людей, пришли мы в деревню Серебрище. Потом ст. Молчадь, Городище, в деревне Жуковичи – привал.

Беседа с местными жителями здесь хоть и была мимолётной, но запомнилась и мне, и бойцам надолго. Кто-то спросил, как выйти на Мир, есть такой городской поселок на Минщине. Но тут одна из старушек иронично ответила:

– А вам что, на мир приспичило? А на войну почему не идете? Кишка тонка у вояк оказалась?

– Так мы же идём на войну, мать, там наша оборона будет.

– Не вижу я этого. Немцы с запада идут, а вы им не навстречу, а на восток удираете. Сейчас, небось, молочка начнете просить, хлебушка. А заработали?

Конечно, накормили нас жители, чем могли, «злая» наша собеседница в первую очередь. Но осадок в душе остался неприятный. Действительно, который день уже отходим, теряем людей, а вступали только в мелкие стычки с врагом. Настоящего боя, за исключением недавнего на реке Зельванке, ещё не вели. А ведь от границы отошли уже на сотни километров, сотни деревень отдали фашисту, тысячи наших советских граждан остались на оккупированной территории. Не могли мы, естественно, знать, что оказался коварен удар врага, что большие потери понесла наша армия, в неравных боях сдерживая бешеный натиск гитлеровских войск. Всего этого знать мы не могли. Но слова этой неизвестной, доброй и гневной крестьянки задели за живое всех. И хотя путь до Мира, замок которого горел, и переправу через Неман около Столбцов прошли удачно, без бомбёжек и обстрелов, оживления среди бойцов не было. Каждый по-своему осмысливал услышанное. У многих родные остались там, откуда мы уже шли который день.

В Рубежевичах, пройдя город Столбцы, мы с горечью узнали, что никакой заградзоны на старой границе не существует: бывшие кордоны, дзоты пустые. Опять подкралась растерянность. Лишь встретив разведку от 106-й стрелковой дивизии, мы узнали, что дивизия занимает оборону по линии Фаниполь – Заславль. В этом направлении мы и двинулись.

В деревне Старинки Дзержинского района командование решило устроить небольшой привал. День был субботний, и на улицах было много народа. Сельчане сразу окружили командиров, посыпались вопросы:

– Правда ли, что правительство уже выехало из Москвы?

– Правда ли, что японцы дошли до Урала?

– Правда ли, что наши наркомы и военачальники перешли на сторону Гитлера?

Конечно, когда люди ничего не знают, такие чудовищные слухи вполне объяснимы. Глубоко проникла вражеская пропаганда. Но меня это задело почему-то очень неприятно. Ведь звучат ещё в ушах гневные слова старой женщины из Жуховичей, и вот приходится слушать обидные вопросы. Никто не спрашивает, почему мы не воюем, почему отступаем, всех интересуют какие-то вздорные слухи. Пришлось нашим нескольким политработникам и мне терпеливо объяснять, что нельзя поддаваться панике, нельзя верить вздорным слухам, что сеют наши враги. Не скажу, что полностью успокоили народ, сами ведь мало что знали. Бойцы отдыхали, местные жители кормили их, а со мной приключилась беда, о которой и не думал. Незадолго до войны мне сделали операцию на ногах, удалили расширенные вены. И вот сейчас, после непрерывных походов, ноги отекли, резкой болью отдавался каждый шаг. Пришлось разрезать голенища сапог и воспользоваться калошами, которые дала мне сердобольная хозяйка, и так вместе с батальоном идти дальше.

Во второй половине того же дня мы подошли к деревне Наследники, где занимала позиции 106-я стрелковая дивизия. Наш батальон и школа младшего комсостава пока влились в состав 444-го (442 – ред.) полка этой же дивизии. Бойцы и командиры, конечно, были рады, что соединились с крупной воинской частью, что кончились тревожные походы почти в полной безвестности. Но поразила атмосфера – совсем будничная обстановка царила на позициях. Бойцы отдыхали: играли патефонные пластинки с бодрыми довоенными песнями периода Гражданской войны, как будто нет войны. Нам, уже побывавшим под огнем и обстрелом, это казалось удивительным. Но, по правде говоря, долго не удивлялись, уставшие бойцы и командиры разошлись по хатам на отдых. Заснул и я в битком набитом доме. Проснулся по тревоге, узнал, что получен приказ покинуть деревню и двигаться ближе к Минску. Чуть западнее деревни Городище, что в 15–17 километрах от Минска, закрепились на небольших высотках. С разрешения командования я и боец-пулеметчик отправились на разведку в деревню. Там было всё спокойно: колхозники разводили по своим сараям колхозный скот, несколько военных, зарезав быка, готовили кухню. На развилке дорог, идущих на Фаниполь и Минск, располагались примерно два взвода бойцов, со стороны Фаниполя появилось несколько мотоциклов и грузовиков с немцами. В кузовах машин солдаты весело гоготали, потом начали в рупор призывать:

– Русь гут, Москва капут, сдавайтесь!

Группа военных приняла боевой порядок, по моей команде пулемётчик стал поливать фашистов. Те залегли и открыли по нашим позициям миномётный огонь. Мина взорвалась позади меня, горела школа, детский сад. Не помню, долго ли длился бой, и я почувствовал только обжигающую боль в правом бедре: осколок мины до кости впился в бедро. Тем временем бой продолжался, но особой охоты наступать немцы не проявили. По приказу отойдя на исходные позиции, я доложил командиру батальона о приблизительной численности и вооружении противника. Тут подбежали медврач батальона и местный фельдшер врачебного участка, извлекли осколок, наспех перевязали рану. Я поспешил к бойцам, чувствуя, что короткой стычкой дело не кончится.

Так оно и случилось. Примерно через час танки противника появились со стороны Фаниполя. Около десятка их быстро проскочили деревню и в сопровождении пехоты двинулись на наши позиции. Завязался интенсивный бой. Нашим миномётчикам и пулемётчикам удалось отсечь пехоту, но танки продолжали идти вперёд. Три из них бойцы подорвали гранатами, но остальные ворвались на позиции и стали утюжить окопы. Бойцы, кто как мог, увертывались от тяжёлых гусениц, и позиция осталась не сломлена.

Неизвестно, чем руководствовалось командование немцев, но довершать начатую атаку они не стали, и танки ушли в направлении Заславля, где гремел бой. А наша пехота приняла боевой порядок. Постепенно в деревне всё утихло.

Командиры собрались на совещание. Решение было принято единогласное: идти на восток на соединение с нашими войсками.

– Что, лейтенант, – обратился ко мне подполковник Павлов. – С твоей раной далеко не уйдешь. Слушай задание. Останешься здесь, определим тебя к хорошему человеку, поправляйся. Стой, не перебивай, дело тебе найдется. Перейдешь на нелегальное положение, обоснуешься ближе к коммуникациям противника и готовься к партизанской борьбе. Налаживай связи с местным партийным и советским активом, подбирай своих людей и организовывай партизанские отряды. Короче, делай так, о чём тебе говорили Верещагин и Ибрагимов. Понятно?

– Да куда ж яснее.

– Ничего, Герасим, не расстраивайся, работы всем нам хватит. Всё. Будь здоров, старший лейтенант, поправляйся быстрее, – это был третий и последний инструктаж.

Подполковник ушел, солдаты в сопровождении местного фельдшера проводили меня в стоящий на отшибе дом, а я всё смотрел вслед уходящей колонне. На душе действительно было скверно. С этими знакомыми мне людьми я прошёл немало вёрст, верил в них, всегда чувствовал рядом плечо товарища. И вот остался один. Товарищи уехали воевать, а что ждет меня? Может, отлежусь, а может холуй какой выдаст немцам.

Да, мысли обуревали разные. Тем более и хозяйка, у которой меня положили, показалась поначалу странной и ненадёжной: ходила ворчала, косо посматривая на нежданного гостя. К счастью, тревоги и страхи мои оказались напрасными, чуть позже я уже со стыдом вспоминал о них:

– Вот что, сынок, если, не дай бог, немцы придут, ты мой сын Петро. Был на колхозном дворе, когда стрелять начали, и задело осколком мины. Вот тебе и одёжка подходящая, а форму свою дай мне, починю да спрячу.

– Да я ненадолго, уйду скоро.

– Да лежи ты уже, горе-вояка, давай штаны, говорю, да быстрей. Да не думай дурного, сын мой в Минске в милиции служит, что с ним, не знаю, извелась вся. Разве ж я тебя выдам?

Вскоре, переодетый и перевязанный, я лежал в чистой, мягкой постели, а Надежда Наумовна Петкевич (так звали хозяйку), закрыв дверь на замок, ушла в склеп кормить детей, где они спасались от бомбежки.

Куда девалось моё недавнее недоверие! До глубины души тронул и грубовато-ласковый голос женщины, и её доброе «сынок». Давно никто так не называл меня. Отец умер, когда ещё года мне не было, мать в двадцать первом скосил тиф. Как в калейдоскопе промелькнуло и бедное сельское кладбище, где хоронили мать, и моя после этого болезнь. Словно наяву увидел себя вечно голодным пастушком, которого кормил мир, школьником, кончавшим семилетку, учеником курсов бухгалтеров. Вспомнил себя комсомольцем, совсем ещё юношей, но уже уполномоченным по коллективизации, ответственным по ликбезу, в которого стреляли кулаки. Снова ощутил, как много лет назад пережил ту радость, когда узнал, что по спецнабору пойду служить на границу в Белоруссию. Незабываемая, трудная и интересная служба, родной 17-й Тимковичский погранотряд. День 1937 года, когда вступил в члены ВКП(б). Затем триумфальный поход по Западной Беларуси, совсем не похожий на нынешний, кровопролитный и горький. Родная, действительно родная армия, сделавшая меня бойцом партии, армия в которой я вырос от рядового бойца до начальника заставы. И вот, столько лет отдавший армии, остался я один, раненый и беспомощный, с наполовину расстрелянной обоймой пистолета. Лежу, с часу на час ожидаю, что грохнет дверьми, а в хату войдут те, с кем готов сражаться голыми руками, рвать и душить их, пока хоть немного крови остаётся в моих жилах.

Невеселые мои мысли прервало появление Надежды Наумовны:

– Как ты, болит нога?

– Да, зудит, дергает.

– Полежать тебе нужно. А на улице спокойно, немцев нет. Только в стороне где-то моторы гудят. Ой, да что я тебя заговариваю, голодный небось, возьми, поешь. Задержалась, скот колхозный остался, не поен, не кормлен, пришлось поухаживать. Пей, вот молоко целебное.

Проснулся я на рассвете. Слез с кровати, попробовал шагнуть. Ничего, хоть и болит, но потихоньку идти можно. Как ни уговаривала хозяйка, решил идти: ведь приди в деревню немцы, не поздоровится ей, кто ж поверит в сказку о сыне, когда у «сына» на физиономии написано, что он военный.

– Ну что ж, сынок, с Богом! Немцев пока нет, недавно только несколько солдат прошли от Фаниполя. Будь осторожен, – обняла меня плачущая женщина.

У колхозной конюшни сидело человек восемь и несколько военных, очевидно думали, куда податься.

– Куда, товарищ лейтенант, двинем? Минск, небось, немцами занят, как думаешь?

– Да, занят. Давайте в обход города, с южной стороны на Самохваловичи попробуем.

Те, кто был в военной форме, и несколько штатских со мной согласились, остальные остались. Тем временем дядька-колхозник запряг лошадь, подвёз меня километра четыре до развилки дорог. По дороге к лесу наткнулись на ящик с боеприпасами, кем-то в спешке брошенный, взяли патронов и гранат, и вперед. Сравнительно спокойно удалось нам пересечь шоссейную и железную дороги и севернее Самохвалович выйти к Могилёвскому шоссе.

Немцы из Минска здесь не появлялись. Небольшая группа наших солдат, один из них старший лейтенант, колдует над обедом, к ним и мы приобщились, перекусили, что было в чугуне. Пройдя дальше, увидели, что вдоль дороги сидят усталые беженцы: женщины и дети в основном. Подошёл к одной из женщин с двумя маленькими детьми, девочками, спросил:

– Куда путь держите?

– Решили вот в Шкловский район к родителям уйти.

– А муж ваш где?

Оглянувшись, не слушает ли кто, женщина ответила, что муж работник ЦК партии и она не знает где он. Пожелав женщине счастливой дороги, наша группа двинулась на Марьину Горку. Привал в совхозе «Индустрия», обед. Не дойдя около километра к местечку, услышали шум мотоциклов (на карте значится Пуховичи). Два бойца быстренько пробрались на окраину, узнали, что в местечке крупный немецкий десант. Нам ничего не оставалось, как свернуть влево и по проселочным дорогам уйти в сторону северо-западней Червеня. На ночёвку остановились в совхозе «Волма», где всё пока было тихо. Связи никакой, только репродуктор у конторы днем и ночью не выключался, говорил. Утром же, а это как раз 3 июля было, услышали из репродуктора знакомый низкий голос Сталина. Звучало его знаменитое обращение к народу. Впечатление на всех оно произвело очень сильное, главное, что люди узнали правду, какой бы горькой она ни была, как дым развеялись вздорные и нелепые слухи. Меня же особенно удовлетворило то, что товарищ Сталин призвал нас, коммунистов-чекистов, к партизанской борьбе, непримиримой борьбе в тылу врага.

Немного отдохнув и приободрившись, продолжили мы свой путь по лесам и перелескам. Шли скрытно, стараясь не попадаться лишним людям на глаза. Незаметно проскочили Могилёвское шоссе и пошли в направлении Рованичей. На территории спиртзавода из прострелянных нашими бойцами цистерн прямо в озеро вытекал спирт, который местные жители ведрами таскали по домам. Гуси в озере лежали опьяневшие, а женщины подшучивали: «Попейте и вы святой водички».

Поблагодарив хозяев за ужин, мы немного отдохнули, а на рассвете двинулись в путь. По дороге взяли южнее на Могилёв: местность здесь лесистая, пересечённая, и вряд ли немцы станут тут прорываться. Тем более, как сказали нам жители, на березинском направлении боёв пока не слышно. Покрыв километров двадцать, вышли к деревне Поплавы западнее Березины. Здесь в небольшом лесу решили сделать привал, так как устали все до предела. Но засиживаться долго было нельзя, мы понимали, что время работает не на нас и неизвестно, во что потом обойдётся любая задержка. Поэтому, минут десять передохнув, тронулись и лесными стежками вышли к деревне Светлица, что на реке километрах в шести южнее Березины. Нужно было всерьез задуматься о переправе: березинский мост был взорван, а разведчики-мотоциклисты то и дело показывались по населённым пунктам вблизи реки. Но нам пока везло. У крайнего от реки дома на берегу заметили лодку. Женщина-хозяйка, увидев нас, ни слова не говоря, быстро взяла из-под изгороди вёсла и поспешила к нам. В три рейса она переправила нас на левый берег реки. По совету перевозчицы направились к деревне Капланцы.

Нужно пройти ещё километров десять, а ноги уже не держат. Еле шагаем по лесной, неезженой тропке, солнце прогревает сквозь кроны елей, время к полудню, тишина удивительная. Не слышно ни обычной для этих мест кукушки, ни других птиц: лишь изредка порхнет с куста маленькая орешница. Тишина эта кажется неестественной. Да и тяжёлые мысли одолевают. Только тринадцатый день войны, а столько невзгод уже пришлось перенести. И главное, никто не может точно сказать, что ожидает нас впереди. Вот бредём мы по лесу, переходим небольшие речушки, пробираемся через болотца, густые заросли, выходим на полянку, а кто гарантирует, что в той вот небольшой деревне немцев нет, что все наши тяготы и мучения не оборвутся после краткого боя…

Как ни тяжко, всё же идём. Спутники мои молодцы, посерели от усталости, но ни жалобы, ни стона не слышно. Не более чем через час слышим в северном направлении интенсивную ружейно-пулемётную стрельбу, взрывы мин и гранат. При всей нашей неопределенности поняли одно: немцы закончили наводить переправу через реку Березину и их войска двинулись на Могилёв. Жители деревни Капланцы подтвердили нашу догадку. Как оказалось, на шоссе севернее поселка Погост у моста через приток Березины реки Клева наша часть дала немцам бой. Уничтожено несколько мотоциклистов, разбита колонна автомашин. Этот бой, как потом было установлено, вёл разведбатальон 172-й стрелковой дивизии под командованием старшего лейтенанта П. И. Волчкова. Он разбил разведку противника, чем на некоторое время задержал его основные силы.

В Капланцах мы задержались не более чем на полчаса: раз немцы переправились через реку Березину, их боковое охранение обязательно ворвется в этот населенный пункт в шести километрах от шоссе. Опять по совету местных жителей двинулись лесными тропками на деревню Маческ. Деревня стояла в глухом лесу, вряд ли здесь могли появиться немцы, и поскольку дело было к вечеру, решили заночевать здесь. Разошлись по дворам с твердым уговором собраться завтра в семь утра и двигаться дальше.

Утром я был сильно разочарован: вовремя явился лишь я и Бурак, который присоединился к нам в совхозе «Волма», и всю дорогу держался ближе ко мне. Обошли с ним дома, в которых ночевали наши. Крестьяне ничего вразумительного не сказали: перекусили, мол, и ушли.

– Чему ж вы удивляетесь, товарищи, – сказал один старик.

– Небось, местные все подобрались, вот и решили к своим тёплым хатам податься.

Что ж, и нам с т. Бураком ничего не оставалось, как вспомнив недобрым словом попутчиков, по совету жителей через болото пробираться к деревне Журавок. С трудом преодолев болото, отдохнув немного, пошли к деревне Замочулье. День уже подходил к концу, двигаться дальше не было сил: ноги как колодки, усталость так и прижимает к земле. Заночевали.

Следующий день, такой же тягостный, как и все прошедшие, привёл нас к деревне Рудня. Здесь нам рассказали, что вчера после боя наши части оставили город Белыничи и отступили к Могилёву. Шоссейная же дорога занята: сплошным потоком идут на Могилёв немецкие войска, в деревнях появляются мотоциклисты. Со своим попутчиком Бураком решили дотемна дальше не двигаться: в случае чего слишком легкой мишенью могли бы оказаться мы для немецких разведчиков. Лишь с наступлением темноты пересекли шоссе и с рассветом оказались в местечке Головчин. Немцев здесь не оказалось, но крестьяне смотрят с опаской, в разговоры вступают неохотно. И действительно, выглядели мы не ахти как. В военной форме, с оружием, босые и растрепанные, с воспалившимися от усталости глазами, похожи были на кого угодно. Но благо в дальнейших расспросах мы не нуждались, так как мой попутчик человек местный и нужную нам дорогу знал без провожатых. В деревне Заболотье встретились ему знакомые жители, рассказали о его семье. Но вот о жене и о маленькой дочке Оленьке, с которыми он даже попрощаться не успел, неизвестно ничего. Ничего не знали о них и его родители, которых мы отыскали в родной деревне Васильки Шкловского района. Пока родители собирали на стол, я накоротке переговорил со своим попутчиком, с которым сдружился и полностью доверял:

– Тебе, конечно, смысла нет идти дальше: немцы нас всё время обгоняют. Ожидай семью, может, придет?

– А что же мне делать?

– Перво-наперво осмотрись хорошенько и устанавливай связи с надёжными людьми. Неплохо бы и оружием запастись, пригодится оно нам со временем.

– А как же вы, где будете?

– Скорее всего, задержусь вблизи железной дороги в Шкловском районе. Коммуникации там хорошие, надо будет искать людей, развёртывать партизанский отряд. О встрече не беспокойся, встретимся лично или через связных. Пароль: «Привет от дяди Гриши», отзыв: «Спасибо, как его здоровье?» Запомнил?

– Да.

Пообедали, распрощались, и вот я, уже один, снова бреду по тихим лесным тропкам, стараясь по возможности обходить большие деревни. На Шклов непрерывным потоком идут колонны войск с артиллерией. Целиком поглощенный наблюдением за дорогой и немцами, я как-то не заметил, как возле деревни Чирчино нос в нос столкнулся с тремя мужчинами, которые вышли из Могилёва ещё до подхода туда немцев.

Один из них отрекомендовался Ивановым, а другой, молодой черноволосый парень, Виктором Адамовичем Станкевичем, студентом Могилёвского машиностроительного института. Третий, фамилии я его не запомнил, оказался местным из деревни Черноручье. Здесь мы остались на ночь. Иванов, звали его Михаилом, попросил хозяйку приготовить ужин, а мы тем временем о многом перетолковали на завалинке с Михаилом Ивановичем и его попутчиками. Я им подробно рассказал о своих странствиях, о начале войны, не скрыл, с какой целью пробираюсь на Шкловщину. Рассказ мой звучал правдоподобно, да и, как оказалось, третий попутчик Иванова лично знал Бурака. Таиться нам друг от друга дальше смысла не было. Иванов рассказал, кто они и какое выполняют задание. Оказалось, что Иванов сотрудник Могилёвского УМНКВД оставлен здесь в тылу для развертывания диверсионной работы и партизанского движения. Виктор Станкевич, старший комсомольской группы, получил задание: до прихода немцев сжечь Чернорученские продовольственные склады. К сожалению, он не успел этого сделать: на складах уже вовсю хозяйничали немцы.

Легко представить, в каком приподнятом настроении я был. Наконец-то удалось встретиться с настоящими бойцами, своими товарищами-чекистами, которые горят желанием сразиться с врагом. Тут же договорились о первой операции. Решили, хотя немцы и поставили охрану у складов, не дать им вынести продовольствие. Иванов взялся возглавить эту операцию. В окрестных деревнях у него, как у работника УМНКВД, имелись знакомые надёжные люди, он останется здесь на нелегальном положении.

Нашёл одобрение у моих новых товарищей и мой замысел. Виктор Станкевич предложил вместе с ним идти в его родную деревню Щетинка, где он поможет подобрать мне базу и надежных людей.

Честно говоря, за многие дни и ночи странствий только здесь я отдохнул по-человечески. Хозяин хаты, добрый знакомый Иванова, всю ночь караулил наш сон. Немцы, к счастью, в деревне не появились.

Утром, позавтракав, договорившись о связях и паролях, мы с Виктором ушли в Щетинку, а юноша – в Черноручье. Деревня Щетинка оказалась небольшой, дворов на двадцать, с трех сторон она была окаймлена лесом, стояла в 12 километрах западней Шклова. Живы-здоровы оказались и родители Виктора. Они не слишком любопытствовали. Лишь старый Адам Станкевич спросил, кто я и откуда, но удовлетворился моим коротким ответом, что пытался прорваться через фронт, но придётся задержаться до выяснения обстановки.

Пока мы о том-сем разговаривали с Адамом, подошёл к завалинке Виктор и их сосед Михаил Карпезо, который только три дня назад возвратился домой с тяжёлой раной в плече. Разговорились с ним:

– Я вот сумел как-то выбраться, а что с сестрой, не знаю.

– Что же, у тебя и сестра военнослужащая?

– Да, работала в Гродненском госпитале погранвойск медсестрой, и вот – ни слуху ни духу.

– Если фамилия у неё Карпезо, если её зовут Марией, то я ее знаю.

– ?!

– Она, браток, за мной ухаживала, когда в сороковом году я лежал в госпитале войск НКГБ. Невысокая, смешливая девушка. Что, не веришь?

– Да почему же, все точно.

Остатки недоверия у Михаила полностью рассеялись, когда я по его просьбе назвал фамилии некоторых работников госпиталя, о которых ему писала сестра. Виктор Станкевич, слушавший наши разговоры, так прямо и ахнул:

– Ну, братцы, мир тесен. Миша, так, может, товарищ пускай у тебя поживет, пока суть, да дело.

– С удовольствием, что места не хватит, что ли?

Отношения наши с Михаилом складывались как нельзя лучше. Миша сообщил, что его брат Григорий – офицер, военнослужащий в Закавказье, что в деревне осело ещё несколько солдат. За обедом, кроме нас, был и зять Карпезо – Александр Морозов, председатель местного колхоза. Выяснили подробно обстановку в районе, у кого кто остановился, кто когда пришёл, чем дышит.

– Мамаша, если вы не против, я возьму временно вашу фамилию? Скажем, я буду Григорием Карпезо, вашим дальним родственником, – предложил я.

– А что, сынок, фамилии не жалко, лишь бы для пользы дела хорошо было. Ешь, живее, мнимый Григорий, – засмеялась мать Михаила Таисия.

Так во всей окрестности я стал Карпезо Гришей. В тот же вечер я познакомился с некоторыми бойцами и командирами, которые находились в деревне Щетинка.

Техник-интендант второго ранга, начальник отдела хранения топографических карт Филипп Трофимович Шваюк. Сам украинец из Винницы, представился как кандидат в члены ВКП(б), женат на жительнице этой деревеньки Марии Антоновне Жданович. Она по профессии медсестра.

Командир отделения 503-го стрелкового полка Степан Иконников. Был ранен и по совету однополчанина добрался до его дяди Ивана Станкевича.

– Сидеть сложа руки не собираюсь, кандидат в члены ВКП(б), – доложил Степан Сидорович Иконников.

С остальными красноармейцами, осевшими в деревне, я познакомился чуть позже. Итак, временное пристанище найдено, временная база будет, пора приступать к выполнению прямой нашей задачи: разворачивать активную борьбу против фашистской нечисти. Но всепоглощающему желанию действовать, мстить врагу, пришлось смириться и соотнестись с неожиданными коррективами – разболелась раненая нога. Нагрузка, конечно, на неё выпала немалая, ведь за двадцать дней и ночей мне пришлось пройти 530 километров от Буга до Днепра. Постоянное нервное напряжение, чувство опасности как бы приглушило боль в ране, нога не подводила. И вот, во время отдыха, когда, кажется, нет непосредственной угрозы, природа взяла своё. Нога опухла неимоверно, кожа стала как фиолетовое стекло. Вдобавок начало шалить сердце. Не знаю, чем бы это в конце концов кончилось, если бы не помощь моих новых хозяев, для которых я стал как бы родным сыном. Михаил и его жена Лида, Александр Морозов буквально ни на шаг не отходили от меня. Своевременной оказалась и помощь жены Филиппа Шваюка медички Марии. Благодаря им и всевозможным отварам из трав, мёду, другим народным средствам стал худо-бедно поправляться. Я пригласил в хату Степана Иконникова, попросил его как можно подробней разведать обстановку в близлежащих деревнях и проинформировать меня. Степан же познакомил с красноармейцами Иосифом Степановым, Константином Донцовым, младшим командиром Иваном Колесниковым и лейтенантом Петром Марковым, волею судеб оказавшимися в близлежащей деревне Вышково. В дальнейшем, чтобы не привлекать особого интереса местных жителей, договорились встречаться недалеко от Щетинки в глухом местном Рацевском лесу. Спустя несколько дней ко мне зашёл расстроенный Александр Морозов:

– И до меня добрались, гады. Только получил предписание от шкловского бургомистра Ершова явиться в управу. Есть предположение, что хотят меня поставить старостой деревни. Надо, видно, уходить.

– Не торопись, Саша. Если что, и старостой побудешь. Нам ведь это теперь выгодно: вон сколько военных в деревне, да и потом такая связь пригодится. Так что, являйся в управу, соглашайся, если что. Да смотри не проговорись, что в деревне есть бойцы и командиры.

В тот же день Морозов возвратился старостой, а Казика, брата Жданович Марии, назначили полицейским.

Старосте и полицейскому немцы приказали организовать обмолот и сдачу властям зерна. «Установление» новой власти в деревне на этом, однако, не кончилось. Через 2 часа после этого известия врывается ко мне в хату Эмилия Жданович и с ходу заявляет, что она коммунист и не допустит, чтобы брат служил в полиции. Пришлось повторять ей то, что недавно Морозову. Но если Казика я убедил довольно быстро, то с Эмилией пришлось долго беседовать, убеждать её: честный советский человек, патриот, она никак не хотела видеть своего брата фашистским холуём. И когда, наконец, всё было улажено, когда ледок недоверия между нами растаял, Эмилия сообщила такую весть, которая с лихвой окупила все мои старания. Оказалось, что она знает, что в районе по заданию Шкловского райкома партии осталась группа коммунистов, и она примерно знает, где их искать. Эмилия пообещала в ближайшее же время связать меня с ними.

Спустя полмесяца я наконец-то встал на ноги. Переодевшись в штатскую одежду, одолженную мне хозяином, я начал ходить по деревне, беседовать с жителями. Убедился, что особого подозрения к себе не вызываю, что все стали называть меня Карпезо или Гриша. Пользуясь этим, я собрал на первую нашу конспиративную встречу в недалекой деревне Рогожанке всех знакомых мне военнослужащих. Перед нами стоял далеко не простой вопрос: с чего начать? Коль волей-неволей на этом собрании я оказался за старшего, то и начинать пришлось мне:

– Ясно, товарищи, что в попытках догнать фронт мы только потеряем время, которого и так уже немало потеряно. Поэтому предлагаю следующее: надо запастись оружием и боеприпасами. Вести постоянную разведку, искать связи с партийными, советскими и комсомольским активом. В деревнях, где много молодежи, создавать комсомольско-молодежные организации, нацеливать их на антифашистскую пропаганду.

После недолгого обсуждения и уточнений на этом пока остановились. Костяк первой подпольной группы был сформирован.

(Далее автор обширных мемуаров рассказывает, что на первых порах целью только зарождавшегося партизанского сопротивления было не допустить отправку зерна, мяса и молочных продуктов фашистам. Описаны многие операции по запугиванию перешедших на сторону врага «бургомистров» и «полицаев». Вместо вывоза продуктов в расположение немецких войск их распределяли между жителями или закапывали в ямы, прятали в лесных схронах. Так, как и рассказано в воспоминаниях моего деда Михаила Павловича.)

В первых числах сентября в нашей Щетинке объявился мужчина в штатском костюме и кепи. Объявив себя уполномоченным райуправы, он потребовал от Морозова собрать жителей. На собрание это, которое проходило в просторной хате Агафьи Сикацкой, явились, конечно, и мы, к тому времени успевшие обзавестись штатской одеждой. Как «сельскому жителю» пришлось мне сесть за стол рядом с уполномоченными. Тот демонстративно достал из кармана и положил на стол пистолет, после этого начал «тронную» речь:

– Немецкое командование и райуправа требуют безоговорочно выполнять их приказы и распоряжения. У вас такого старания я пока не вижу! Распустились, видно, при большевиках! Продукты не сдаете, хлеба из вашей деревни не поступило ни килограмма. Предупреждаю, вы будете строго наказаны, а злостные саботажники будут расстреляны.

Целый поток грязи и клеветы на советскую власть и наших советских людей полился из пасти уполномоченного. Не выдержав больше его клеветы, я спокойно взял пистолет и поднялся.

– Что такое, отдайте оружие! – спохватился храбрый представитель новой власти.

– Мы люди мирные, нечего нас пистолетами пугать. Не слушайте, товарищи, этого фашистского холуя, ни грамма продовольствия не отдавайте врагу, – обратился я к сельчанам.

– Вот ещё, тут лейтенанты будут командовать, – в запале крикнула вдруг Агафья Сикацкая.

– Закрой рот, – пригрозил Морозов.

Уполномоченный сразу насторожился. Люди стали спешно покидать хату. Положение наше было не ахти. Тут же на месте расправиться с уполномоченным было нельзя, но и отпускать его назад опасно. Выручил Морозов, предложив холую подкрепиться и переночевать у него. На рассвете решено было предателя проводить и убрать, о чём в деревне Вышково предупредили Макарова. Но уполномоченный, видно почуяв недоброе, ночью скрылся. Утром, придя к гумну Морозова, мы убедились, что его и след простыл. В ход была организована разведка.

Весь следующий день мы ждали приезда немцев. Но, к счастью, всё на первый раз обошлось благополучно. На свою беду, уполномоченный подался не в райцентр, а в деревню Вышково, где его встретили и пустили в расход Марков и товарищи.

Пользуясь тем, что в первые месяцы оккупации немцы ещё не установили строгий пропускной режим, мы усилили разведывательную деятельность и сбор информации о враге. Часть её получали от возвращающихся в деревню военнослужащих, часть добывали сами.

…Как-то в конце сентября, улучив удобный момент, мы с Филиппом вновь отправились в Шклов. Оттуда на товарняке нам удалось добраться до Орши. На вокзале было столпотворение – под крики и ругань женщин немцы грузили в эшелоны скот.

– Вот бы взрывчатку сейчас под вагон заложить, показали бы мы немцам «новый порядок», – в ярости шепнул мне Шваюк.

Увы, как ни заманчиво было его предложение, но ни взрывчатки, ни надёжных людей в Орше у нас пока не было. Да и полицейские стали что-то задерживаться на нас взглядом. Поэтому, не особо мешкая, мы выбрались за город и тронулись на деревню Зубревичи. Отъехали километров двадцать к деревне, где и устроились на ночлег в большой просторной хате. Пока хозяйка собирала на стол, в дом зашло человек шесть мужчин.

– Не в курсе, как там на фронте дела? – спросил один из них.

– Да, кажется, немцы уже под Вязьмой, – чисто интуитивно ответил я.

– Ну, под Вязьмой они и завязнут, не видать им Москвы как своих ушей, – бросил в сердцах другой человек, обличье которого мне показалось знакомым. Не привлекая внимания, я жестом дал ему понять, чтобы он, когда все разойдутся, задержался.

– Не вы ли под Волковыском раздавали солдатам патроны из разбитой машины? – спросил я его, когда мы остались одни.

Видя, что человек замялся, пошёл ему на помощь:

– Да вы не бойтесь, я тогда подходил к вам в форме офицера-пограничника. Вы, кажется, бывший директор Августовского санатория?

– Точно, помню вас. Действительно, я был директором санатория. Да вот по тылам пришлось добираться сюда, здесь моя родина. Павел Николаевич Клюшников, – отрекомендовался он.

Новому знакомому я обрадовался. Помня, с каким мужеством и хладнокровием он в тот июньский день снабжал отступающих бойцов боеприпасами, я понимал, что вряд ли такой человек будет сидеть сложа руки. Так оно и оказалось:

– В группе у меня уже семь человек, в том числе и мой родной брат, политрук роты Борис Клюшников, младший политрук Николай Массюров, Федор Сиялко и другие. Пока ведем разведку, собираем оружие, – информировал он.

– Ну, вот и хорошо. А мы собираем актив, занимаемся сбором оружия. Но связь давайте держать. Наш связник, придя к вам, скажет: «Здравствуйте, привет вам от дяди Гриши». Ваш ответ: «Спасибо, как его здоровье?»

(Вот так по крохам собирался отряд. Приходилось думать обо всём: оружии, боеприпасах, медицинской помощи, собирать разведданные. И всем этим пока занимался сам будущий комбриг «Чекиста».)

…Выписав себе справку на имя Григория Ивановича Карпезо, якобы ищущего сестру, положив на дно лукошка гранату и пистолет, застелив всё это соломой, а поверху – скатёркой с несколькими десятками яиц и яблок, тёплым солнечным днём двинулся я в направлении Толочино. Добрался до городка без особых приключений, а на утро следующего дня в переполненном беженцами товарняке доехал до Крупок. С привычной осторожностью выскользнул из вагона и, прячась за свежеуложенными бесчисленными штабелями с древесиной, вышел к окраине. Немцы уже начали планомерно и методично отправлять к себе с завоеванных земель всё подчистую, в том числе и древесину. Добрался я до небольшого леска, а через некоторое время очутился у большой деревни Выдрица. Ни немцев, ни полицейских здесь не было, и я спокойно прошёл на другой конец деревни, всё больше думая о ночлеге, как-никак, а километров тридцать всё же отмахал.

У самого леса на отшибе стоял небольшой домик, прятавшийся в зелени сада. Во дворе занималась своим хозяйским делом пожилая женщина, ей помогали две помоложе. Я попросился на ночлег, хозяйка разрешила. Женщины (одна – дочь хозяйки, а вторая – её подруга) оказались женами офицеров 100-й стрелковой дивизии, эвакуировавшимися из Минска. Дальше уйти они не успели, пришлось застрять здесь. Около трех дней жил я в этом гостеприимном доме, помог женщинам убрать картошку на огороде и получил от них твердое обещание при случае помогать нам словом и делом. Хоть не отпускали меня женщины, но я извинился, поблагодарил их за гостеприимство и на рассвете ушёл в стороны Ухвалы. Полностью не зажившая рана опять заныла от долгой ходьбы, волей-неволей пришлось зайти в медпункт, который, как мне сказали жители, обслуживал только местное население. Что ж, делать нечего, попросил девушку-санитарку, чтобы она провела меня к фельдшеру:

– Регистрировать – или так будете?

– Похоже – так, красавица. Потом зарегистрируемся, – пошутил я.

Хмыкнув, девушка исчезла в помещении, и через несколько минут передо мной стоял плотный мужчина лет пятидесяти:

– Что там у вас стряслось, что за спешка?

– Здравствуйте, товарищ врач!

Оглянувшись, не слышит ли кто ещё, мужчина быстро произнес:

– Здравствуйте. Во-первых, я не врач, а только фельдшер, так что подхалимаж ваш никак не уместен. А во-вторых, почему товарищ? Теперь же больше господа в моде.

– А как же нам, советским, себя называть? Впрочем, если сможете, то посмотрите меня в своем покое.

– Прошу покорнейше, – фельдшер повёл меня в отдельную комнату.

– Я не так давно был ранен под Минском и прошу вас осмотреть рану, кажется мне, что-то там не так, слишком уж долго не заживает.

Закрыв дверь на крючок и внимательно осмотрев рану, фельдшер успокоительно произнес:

– Страшного нет. Рана рубцуется – заживёт, следовательно. Но некоторое нагноение и воспалительные процессы наблюдаются.

Больше часа проговорили мы с Герасимом Семеновичем Калицко, так звали фельдшера. Пламенное сердце патриота билось в груди этого нелюдимого и сурового на вид человека. Без всяких раздумий и оговорок согласился он на первых порах помогать медикаментами и по первому же знаку выехать в отряд, чтобы в лесной землянке или шалаше врачевать раненых. Ушёл я от него с твердой уверенностью, что уже с сегодняшнего дня начнёт Герасим Семенович припасать лекарства, бинты, что при надобности в отряд уйдет он не один, а с группой таких же патриотов, как и сам.

Всё ещё под впечатлением этой приятной встречи я довольно быстро добрался до южной части Ухвалы и беспечно зашёл в крайний дом попросить попить. Едва успел приложиться к кружке с молоком, как встревоженная хозяйка вбежала в хату:

– Там, по улице, в нашу сторону полиция идет. Как бы у вас с этими пьяницами неприятностей не было. Лучше уходите задворками, лес недалеко! – ухватив за руку, женщина вытащила меня за сарай: – Здесь болото, по кладкам с полкилометра пройдете, а потом сухо будет. Час вам добрый.

Метров 200 прошёл я по сырому хвойному лесу, не замечая ни погони, ни самых малых признаков того, что в лесу неспокойно: как и раньше, пели птицы, как и раньше, сидела на старой березе сорока, обычно поднимающая крик, когда в лесу творится что-то, на её взгляд, неладное. Но, подняв глаза от очередной скользкой кладки, я увидел метрах в трёхстах от меня человек десять мужчин с оружием, они шли навстречу. Недавно сонливая мысль стала работать четко и ясно: «Кладка одна. На ней, узкой и полугнилой, не разминешься. И одному ничего с такой группой не сделаешь! Уходить некуда».

Немного постояв, я спокойно и не спеша сошёл с кладок с мыслью, что если это полицаи, то они обязательно сойдутся со мной, чтобы посмотреть документы, и тогда я брошу гранату! Чувство опасности обострилось у меня до предела. Отмечаю, что мысленно напеваю блатной мотив: «На мою на могилку, знать, никто не придет, только ранней весной соловей пропоет».

– Здравствуйте, – лениво и небрежно тянет старший, шедший впереди.

– И вам того же. Здравствуйте!

– Куда путь держишь, шкет?

– Да домой стараюсь, сестру, понимаешь, искал в городе, не нашёл. Побродил, пора и честь знать. Старики, небось, проклинают: один сын объявился, да без него картошку, видно, копать придется.

– Ты, может, и документы имеешь?

– А как же, вот справка, сам наш староста Морозов подписал!

Старший, мельком взглянув на справку, будто нехотя выдавил:

– Идите.

Разминувшись, взошёл я на кладки, вдруг слышу:

– Батька, ты что, дурной! Он же хохол, а сам говорит, что на Шкловщину идет!

Уже держа в руке заряженную гранату, приготовившись ко всему худшему, я вдруг слышу резкое:

– А ты сам чей? Волжанин, русак, а почему по белорусской земле ходишь? Не знаешь? Так я скажу: сука ты, бродяга. И ты, и я. Понял, гнида?

Ни ответа оскорблённого труса, ни дальнейшего диалога, я, конечно, не слушал – ноги, видно натренированные за последние месяцы, сами несли к лесу. Лишь порядком углубившись в заросли, смог я хоть немного отдышаться и проанализировать своё поведение. Выводы оказались неутешительными: ещё пару таких вот благодушных походов, ещё одна встреча на кладке не с «бродягами», а с полицаями, и твоя, товарищ «Карпезо», песня спета навсегда.

…Время брало свое. Как-то внезапно вдруг на исходе оказалась и осень 1941 года, сыпет первый снежок, и мои парусиновые туфли просят хорошей каши. Ясно, что пришло время возвращаться назад, к товарищам. Но, как говаривали раньше, скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается. Прежде чем добраться до «дому», волей-неволей пришлось повидать и пережить многое и, самое главное, снова встретиться с нужными людьми. Вот и в деревне Козлы, возле местечка Тетерино, устроившись на ночлег, продрогший и уставший, едва придремал я на печке по предложению хозяйки, как шестым чувством чувствую: есть в хате кто-то чужой. Тихонько приоткрываю глаза, действительно, черноусый мужчина в фуражке лесника рассматривает моё лукошко, так и сяк поворачивает. Я прямо похолодел: сейчас перевернёт, и упадут к нему под ноги мои замаскированные «трофеи».

– Понравилось лукошко? – говорю первое пришедшее в голову.

Тот, нисколько не удивившись внезапному вопросу, как будто ожидая его, спокойно отвечает:

– Да тяжеловато что-то, намокло, видно?

– Так я и сам намок, обсыхаю.

– Ну, обсыхайте, обсыхайте, мешать не буду. Поговорить с вами хотел, да не подходящий случай.

– Ну чего уж там, давайте побалакаем, коли так, – слезаю с печки и первым делом прибираю к рукам лукошко.

– Так пойдемте в сени, покурим, а то хозяйка с ребёнком от нашего самосада отравятся.

– Вы не наш разведчик случайно? – первым делом спросил мужчина, как только мы скрутили самокрутки.

– А чей это «наш»: немецкий или русский? А если не ваш окажусь, так что, к немцам побежишь?

– Ладно, тогда я вам кое-что скажу, и уж сами решайте, куда вам бежать: к немцам или к полицаям, они тут в Тетерино. Я бывший главный инженер Мозырской ГРЭС, коммунист, здесь в этой деревне родился.

– Ну, так и что, живите себе тихонько, вряд ли немцы станут вас преследовать за то, что вы когда-то были инженером.

– Судя по вашему лукошку, вы-то не собираетесь отсиживаться.

– Смотрю, лукошко мое вам действительно понравилось. Давайте, раз так, знакомиться: Григорий Карпезо, пограничник, старший лейтенант.

– Петр Счеславский, – был ответ. Дальше я уже говорил напрямую:

– И как, Петр, работать будем? Что делать собираетесь?

– Люди надёжные у меня уже есть. Думаю, на первых порах вам информация о фашистах, очевидно, не помешает, будет полезна.

Затем он проинформировал об обстановке, о новых порядках. Условились и о дальнейшей связи, назвав известные уже пароли, и я не без сожаления расстался с приятным этим человеком.

(Взволнованно читаю и встречаю уже знакомые мне по воспоминаниям деда фамилии партизан. Вот и Счеславский! Вижу, как и при каких обстоятельствах формировался костяк будущего отряда, как единодушно белорусский народ отверг предложение оккупантов переметнуться на их сторону, как фактически в первые месяцы войны образовались области преимущественного партизанского влияния. Да не только создавались, но и оставались таковыми долгие годы вплоть до Победы.)

…мы уже твёрдо убедились, что подавляющее большинство населения, бывшие активисты, не собираются сидеть сложа руки, горят желанием в меру сил сражаться с врагом. Отрадно было также узнать, что в деревнях Толочинского, Оршанского, Шкловского и Круглянского районов осело значительное количество солдат и офицеров, которые тайно и самостоятельно связываются друг с другом, начинают налаживать подпольную работу и работу с местным населением. Стало ясно, что в скором времени можно будет приступить к открытой борьбе с врагами. Единодушно согласились, что, пока не выпал большой снег, нужно срочно форсировать сбор оружия и боеприпасов на местах недавних боёв, как нам самим, так и местной молодежи, чтобы хоть на первых порах иметь небольшой запас. Пришло время подумать и о базе будущего отряда. В этом нам, к счастью, повезло: в густом кустарнике сравнительно недалеко от деревни Рогожанка обнаружен был бывший хутор, где сохранился огромный каменный подвал. Скоро подвал был очищен и оборудован в надёжный бункер, скрытно очищен колодец. Как потом пришлось убедиться, место мы выбрали удачное: немцы так и не смогли догадаться, что здесь партизанская база.

Тихим ясным морозным вечером мы возвращались из леса, закончив полностью работу по оборудованию своей первой базы. Изредка по небу проплывали тучи, на мгновение пряталась за ними краснолицая огромная луна. Высоко в небе слышны были звуки моторов. Не могли мы знать точно – то ли это наши лётчики отправляются на бомбёжку тыловых объектов противника, то ли фашистские стервятники несут свой смертельный груз к стенам Москвы, Вязьмы или Можайска. Да и откуда было взяться точным сведениям? Лишь изредка узнавали мы кое-что от бойцов, продолжавших появляться в окрестных деревнях. На веру такие слухи, конечно, принять полностью было нельзя: один, к примеру, убеждает, что Вязьма пала, другой с пеной у рта отстаивает обратное – поди разберись.

В таких вот невеселых раздумьях сидим на скамейке у садика «моей» хаты, покуриваем в рукав. Вдруг все одновременно услышали приближающийся из-за Днепра гул самолета. Первой возникшей мыслью было, что это немец и сейчас на деревню посыплются бомбы. Каково же было всеобщее удивление, облегчение, когда над деревней показался наш тихоход У-2! Самолетик сделал круг над деревней и снова взял курс на северо-запад. «Может, выброска десанта», – мелькнула у меня шальная мысль.

При расставании под Минском товарищ Павлов говорил, чтобы ожидали связных. И как бы в подтверждение моей мысли над молодым леском от самолёта отделяется и летит к земле несколько тёмных предметов. «Точно, десант», – обрадовался я, но тут же притушил в себе эту радость: груз пошёл к земле стремительно, без парашютов. Какой уж там десант.

У-2 тем временем опять закружил над деревней и, к нашей неописуемой радости, устлал крыши, улицы и поле листовками и газетами. Подбирать их бросились наперебой не только мы, но и местное население: наконец-то есть возможность получить точную информацию о положении на фронте, рассказать людям правду.

Тем временем наш маленький ночной «ангел» окончательно скрылся из виду, а мы, припрятав газеты и листовки, прихватив оружие, бросились в лесок к месту, где упал груз. Пошли густой цепью.

– Есть, вот он! – слышим вскоре голос старика Адама Станкевича.

В ящиках, их было два, оказались снаряды к 76-миллиметровой пушке. Почему сбросил их летчик, гадать не приходилось: такой подарок был для нас весьма кстати. Подарок с неба можно было чудесно использовать для диверсий на дорогах, для подрыва мостов. Да, мы мечтали и об артиллерии, о доставке и ремонте пушек, оставленных 100-й дивизией.

Люди в деревне спать не ложились, вслух читали газеты, не стесняясь, плакали женщины. Среди газет оказалась и «Правда» с известной сельчанам речью И. В. Сталина от 3 июля.

– Нет, братцы, не видать Гитлеру Москвы как своих ушей. Не рыться фашистской свинье в нашем огороде, – под одобрительный смех остальных жителей сказал один из стариков.

По домам люди разошлись с хорошим настроением, впервые за дни оккупации они узнали правду о войне.

Для нас, готовившихся к партизанским действиям, вдвойне отрадно было прочитать в одном из номеров газеты призыв ЦК ВКП(б) о развертывании в тылу врага партизанской борьбы: все мы как бы заново убедились, что стоим на верном пути и пути назад нет.

Конечно, с нашей небольшой группой мы ещё не могли развернуть открытую боевую деятельность против врага. Решили пока практиковать эпизодические вылазки, уничтожение одиночных гитлеровцев и их холуев, отбивать подводы с награбленным у населения продовольствием, рвать линии связи.

(Иногда автор явно использует свои дневниковые записи, вероятно, цитируя те, что вёл в отряде.)

…Местная молодежная организация, организации других деревень действуют неплохо, поддержка населения ощутимая. Крестьяне саботируют хлебозаготовки, выводят из строя тракторы и молотилки. И хотя немцы присылали уже в некоторые деревни карательные отряды, запугивали и арестовывали людей, успеха их акции пока не имеют.

(Непросто, ох, непросто проходило «сколачивание» разрозненных групп в отряд. Авторитет у будущих партизан молодому офицеру Кирпичу приходилось завоёвывать и своё право на общее командование отстаивать. Осень 1941 года.)