Мы двинулись напрямую лесом в южном направлении. Уже было темно, когда мы вышли на противоположную опушку леса. В полукилометре от нас чернели крыши какой-то деревни. Приходилось проводить нашу первую ночь в лесу.

– Знаешь, Михаил, – обратился ко мне мой товарищ, – пойду я в деревню, уже очень хочется молока, авось достану.

– Ну что же, иди! Только осторожнее. Не попадись, пройди сзади в какой-либо двор.

Козлов отправился, а я сел под дерево и задремал. Через некоторое время он пришёл радостный, оживлённый.

– Михаил, смотри, полный котелок молока. Да там я выпил больше этого.

– Ну как тебя приняли белорусы?

Козлов рассмеялся:

– Знаешь, они никак не верят, что я бежавший из плена, а приняли меня за какого-то народника. Хозяйка, которая наливала молока, спрашивает меня: «Ты что, с поста, что ли? Пришёл за молоком?» «С какого поста?» – спрашиваю я. «Не притворяйся и не обманывай, – говорит она, – я ведь вижу, что ты народник». Что это ещё за «народник», Михаил, ты не знаешь?

– Не знаю, – ответил я.

Чёрт знает, что это за название. Всё же я насторожился: «народники» какие-то, «посты». «Пост, – думал я, – что-то тут неладное».

– Михаил, – шептал мой товарищ, – разводи давай огонь. Я хлеба принёс, поедим с молоком.

– Нет, Козлов, – возразил я шёпотом, – здесь огня не будем разводить, пойдём в глубь леса, там и огонь разведём, и спать будем.

Мой товарищ презрительно сжал губы:

– Что, боишься? Ты, оказывается, не из храбрых!

– Брось дурака валять, – промолвил я, – не в этом храбрость надо показывать, надо быть осторожным. Видишь, вот что это? – И я показал поднятый мной на тропинке, на которой мы стояли, окурок папиросы.

– Ну и что, окурок и всё.

– Кто же теперь из белорусов курит папиросы, ты подумай! – ответил я. – Партизанам тоже негде взять их, папиросы эти. Это курили немцы или полиция.

Козлов задумался:

– А, ну ладно, быть по-твоему, пойдём в лес.

Я зачерпнул в низине котелок воды, и мы двинулись в глубь леса. Отошли порядочно, забрались в непроходимую чащу и тут развели огонь. Устроили форменный пир, картошку жарили, с молоком делали пюре, ели в мундире – наелись так, что я наутро заболел поносом. Вознаграждали себя за голодовку в плену.

Только потом мы узнали, как кстати была принятая мной осторожность.

Лес, которым мы шли, был блокирован изменниками власовцами, которых тогда белорусы называли народниками, да и власовцы так приказывали себя именовать.

Местность была на военном положении, все лесные дороги и тропы заняли и стерегли от партизан власовцы, немцы, полиция.

Ввиду этой блокады, партизаны ушли аж в Лепельский район Витебской области, километров за 250 отсюда. Остались только не успевшие уйти диверсионные группы. Да ещё небольшой отряд партизан под командой Суворова. За этим отрядом и рыскали немцы, власовцы и полиция.

Все потом удивлялись, как мы проскочили в это время и этими лесами! Спасло нас то, что я, охотник и уралец, избегал идти дорожками и тропинками, а шёл лесом напрямик по солнцу, невзирая на недовольные бормотания моего товарища, которого всё время тянуло или на дорогу, или на тропинку.

Всех, кого находили в лесу, невзирая на возраст, пол и личности, враги тут же на месте расстреливали без всякого допроса. Только счастливая случайность спасла нас от этой участи, ибо в тот момент, принимая меры осторожности, я не имел никакого понятия о размерах опасности и окружающей нас обстановке охоты за партизанами.

Ещё не взошло солнце, а мы уже тронулись в путь. Ночью выпала сильная роса. Шагая густой травой, зарослями леса, мы оба сильно промокли. Мой товарищ ругался, требовал пойти или дорогами, или тропинками. Я категорически отказывался. Вот и шли мы всё время серединой леса.

Солнце уже начинало всходить, когда мы подошли к хорошей грунтовой дороге (шлях – по-белорусски), пересекавшей наш путь. Я осторожно стал подбираться к дороге, оглядываясь по сторонам.

Метрах в тридцати от неё на небольшой поляне мы увидели свежевырытый окопчик бруствером к дороге. По свежепримятой подстилке из травы и окуркам было видно, что отсюда только что ушли два человека. Один с автоматом, другой с винтовкой. Это было видно по тому, что на мягком бруствере окопа остался отпечаток «дырявого» кожуха ППШ, а по следам колец на ложе винтовки было понятно, что она немецкая. Гвозди на подошве немецких ботинок также ясно отпечатались на следах ушедших. Кто и кого подкарауливал из этой засады, мы точно не могли определить и, отойдя метров тридцать вправо, осторожно вышли на дорогу.