«Лус, лук верх!» – негромко сказал офицер. Я вздрогнул, попытался встать, но едва поднял голову. Подошли красноармейцы и поставили меня на ноги. Офицер показал рукой на кусты, и один красноармеец подошёл вскоре с моей пилоткой.

Мы встретились глазами с немецким офицером. Странно, я не заметил в них злобы или зверства, он глядел на меня, не моргая, с чуть заметным любопытством.

– Лус! Зачем стреляй? – ломая русский язык, сказал офицер.

– Я солдат и хотел умереть как солдат! – ответил я, глядя на него в упор.

– Ти старий зольдат, – тыча пальцем, говорил офицер.

– Старый солдат, – промолвил я.

– С Кайзер воевал?

– Я воевал против немцев в 1914–1917 годах.

Так мы стояли, два врага, глядя друг на друга. Оба седые как лунь.

– Ми старий зольдат. За Кайзер воевал, – ткнул он себя пальцем в грудь и махнул рукой пленным красноармейцам, чтобы увели меня.

Пленные вели пленного, немцы шагали сзади. Присохшая к ране штанина вызывала мучительную боль, контуженная голова болела нестерпимо, я шёл как во сне. Скоро пришли на какую-то заимку с большими сараями и хлевами, битком набитыми пленными красноармейцами. Нас завели в один сарай и оставили.

Первое, что было мне необходимо, это осмотреть и перевязать рану. Снял сапог, рана широкая, пуля, пройдя, по-видимому, сквозь дерево, ударила в ногу и застряла ниже колена. У меня имелся бинт, и я перевязал себе ногу. Подошёл полицейский из русских, пленный солдат. Изменник только что вступил в свою новую роль предателя и не имел ещё палки и хлыста. Стыдился своего «ремесла» и немного краснел. Сказал, чтобы я пил чай и завтракал, «а потом пойдёшь на допрос, так офицер приказал».

– А ты что, вместо чая русскую кровь хочешь пить? – злобно ответил я. – Думаешь, нас побили, так всё пропало теперь? Хватит сил в России, разобьют немцев и до тебя доберутся, сволочь несчастная. Наверное, и в семилетке ещё учился!

Полицейский испуганно отмахнулся. Покраснев и ничего не сказав, отошёл. Меня окружили пленные.

– Ты, старик, потише, – проговорил молоденький белобрысый паренёк, – за эту брань, если он пожалуется офицеру, могут расстрелять и тебя и нас, у немцев рука не дрогнет.

– Да, расстреляют и вас, если будете толпиться возле меня. Разойдитесь пока, лучше будет для вас.

Пленные отошли. На кухне мне дали кружку горячей воды и кусок хлеба. Всё же поел и несколько оживился.

– Строиться! – зычно раздалась команда.

Из сараев, хлевов шли пленные солдаты и становились в строй.

«Авось избавлюсь от допроса», – подумал я и встал в строй вместе с другими. Нога… Не могу идти, отстану… Пристрелят. А и пусть пристрелят, мне всё равно.

– Шагом марш!

И колонна двинулась в путь. Солнце начинало горячо припекать. Пленные шагали молча, опустив глаза в землю.

– Я вас знаю! – шепчет рядом солдат, сильный загорелый татарин.

– Ну, хорошо, – прошептал я, – доложи об этом немцам, и тебя наградят, а может, ещё и в полицию возьмут, и проживёшь припеваючи!

Солдат покраснел и обиженно прошептал:

– Бросьте, товарищ комиссар. Как вам не стыдно обижать меня, никогда я не буду предателем, пусть на куски режут. Вам трудно шагать? Опирайтесь на моё плечо.

– Прости, – тихо промолвил я, – знаешь, нервы не в порядке.

– Ничего, – примирительно прошептал мой спутник, – так я советским человеком и останусь навсегда.

В следующей деревне, километрах в шести, нас ожидала огромная, многочисленная толпа пленных. Шириной в три метра ползёт наша колонна по пескам родной земли, ни звука, ни крика, гробовая тишина. По сторонам, метрах в 25, редкой цепью шагает немецкий конвой.

…В романе «Радуга» Ванда Василевская описывает шествие русских пленных. Я не хочу обвинять её в несправедливости, но наша колонна в то время представляла собой иное. И вот почему.

Ржевский котёл. Люди только что попали в плен.

Одни, истощённые скитаниями по лесам, покинутые командирами, безразличные уже ко всему, подняли руки и сами сдались врагу.

Другие, расстреляв все патроны, не смогли избежать участи пленения, окружённые врагами.

Порохом недавних боев ещё пахло над колонной, физически бойцы были ещё крепки. Шли злобно, всё и вся ненавидя, проклиная.

Шли с презрением к самим себе, безучастные ко всему. И к своей жизни тоже.

Видел, чувствовал это и немецкий конвой. Боялись подходить близко, не пристреливали отстающих. Слабых колонна несла с собой.

Когда голод изводит мозг и сердце, то измена и предательство как червь разъедают боевое товарищество. Палка и кнут, застенок гестапо, издевательства, холод и голод, каторжная работа, бессонные ночи, ежедневные расстрелы могут сотворить из людей безумных, безвольных, бессильных существ, потерявших человеческое достоинство и облик.

Но пока это шли люди!

Шагаем по большой, длинной деревне. Немцы празднуют победу. Женщинам и девушкам приказано надеть лучшие платья. Разрешили всем деревенским смотреть на нас и давать у кого что есть из продуктов. «Смотрите! Мы, немцы, сильны и великодушны».

И вот русские женщины и девушки стоят у дороги, кто с хлебом, кто с молоком, кто с картошкой для нас. Сколько безумной, жгучей скорби и жалости к нам в их глазах, и как до ужаса больно сердцу от этих устремлённых на нас полных слёз глаз.

Нет, не этого нам хотелось сейчас, не слёз, не жалости. Пусть бы прилетели наши самолёты, покрыли бомбами небо над нами, обрушили тысячи тонн смертельного груза на наши головы, смешали бы наши кости с родной русской землёй!

(Впоследствии я видел такую картину в лагере военнопленных. Более тысячи пленных стояло в очереди у кухонных котлов, дожидаясь нескольких ложек «баланды».

Начиналось наступление наших войск на Ржев. Тяжёлая советская артиллерия била по Ржеву. Снаряды залетали и в лагерь военнопленных. Два снаряда упали в гущу людей, стоявших у кухни, более 300 человек было убито и ранено. Но ни один из оставшихся в живых не жалел убитых, каждый завидовал их участи.

Они погибли от металла нашей родной земли, от снарядов, сделанных милыми руками родных людей. Снарядов, избавивших военнопленных от мук голода и позора. Так думал каждый. И на месте погибших моментально столпились другие. Но смерть больше не пришла. Снаряды сюда больше не падали.)

…Колонна пленных вползала на середину деревни. У красивого домика с затейливыми наличниками и резным крылечком на улицу стояла кучка немецких офицеров с огромными орлами на фуражках.

Сытые, самодовольные.

Толстая, нарядная, с подведёнными бровями, ярко накрашенная женщина явно немецкого обладания, подперев бёдра пухлыми белыми руками, нахально уставила на нас глаза и вдруг звонко и злобно заголосила: «Что, попались голубчики? Коммунисты окаянные, довоевались! Попили нашей крови при советской власти. Вот теперь и сдыхайте, как собаки, а мы теперь заживём при немцах. Погуляем!»

И она закрутилась, в издёвке приплясывая.

Как страшный удар бича хлестнул каждого в самое его больное место! Как уголь почернели глаза и перекосились лица многоликой толпы, тысячи голосов рявкнули смертельно раненным зверем: «Сволочь! Гадина! Немецкая подстилка! Продажная тварь!»

Гневно полетели прочь куски хлеба, картошки, кувшины с молоком, принятые от сердобольных советских женщин. Всё, что падало на землю, яростно топтали ногами. Сжав кулаки, толпа подалась к крылечку дома. Офицеры и эта накрашенная женщина в ужасе метнулись в избу. Деревенские, кто был на улице, кинулись прочь, кто куда.

Грянул залп, другой. Живые стояли тесно и не давали падать мёртвым. Спеша, из сарая тащили пулемёты жандармы. Свинцовый ветер зашевелил волосы колонны, но бить по колонне немцы боялись, 10 000 человек не расстрелять сразу. Через минуту колонна шагала дальше, оставив убитых в дорожной пыли.

«Ешь и пей их кровь!» – проходя, кричали пленные, грозя кулаками.

«Презренная, продажная гадина, оскорбившая не нас, а нашу мать – Родину!»

Вечером подошли к станции Оленино, где был большой временный лагерь для пленных. Меня как раненого направили в «госпиталь». Это был открытый всем ветрам огромный навес, где раньше держали сено. Там были сделаны нары из тонких жердей в три ряда. Друг над другом. Перекладины каждого ряда были прикручены тонкой проволокой к стойкам. Ложиться на такие нары очень опасно, и я лёг на землю возле стойки. Огромная новая шинель, захваченная мной в лесу во время моих скитаний, спасала от холода.

И верно, случилось то, чего я опасался. Ночью верхние нары не выдержали тяжести раненых и рухнули вниз. Второй ярус нар также обломился. Всё смешалось в диком вопле. Стоны и крики раненых раздавались до рассвета. Когда рассвело, на месте катастрофы лежала груда мёртвых тел. Тела были совершенно голые, страшные своей мертвенной белизной: с них за ночь всё стащили живые. Казалось, что это какая-то особая дьявольская заготовка человеческого мяса. Таков был «госпиталь».

Нога моя болела, рана загноилась, начиналось воспаление. Я понимал, что надо извлечь пулю из ноги, иначе погибну от заражения крови. Направился в «амбулаторию-сарай», где было около десятка пленных русских врачей. Войдя к ним, я многих признал, вместе были на армейских совещаниях, но меня не узнал ни один, так я изменился за это время скитаний в окружении.

– Товарищи! – обратился я к врачам. – Выньте пулю из ноги.

Осмотрели рану. Старый врач обратился к остальным:

– Попрактикуйте кто-нибудь над ним. Есть бритва и ножницы, разрежьте рану и ножницами извлеките пулю.

– Как же наркоз? – возразил один молодой врач.

– Пустяки, – промолвил я, – режь как тебе надо, вынимай хоть пальцами.

И лёг книзу лицом, стиснув зубы. Хирург резал бритвой, ковырял ножницами в ране… и всё же извлёк пулю. Промыл и перевязал рану.

– Молодец, терпеливый. Мне даже казалось, что я резал не живого, а мёртвого человека. А теперь всё пойдёт хорошо.