Итак, я продолжаю свой печальный рассказ о наших попытках вырваться из окружения.

Плутово болото – так было видно по карте. Плутово болото очень большое, километра четыре в поперечнике и более восьми километров в длину. Через болото прорыты канавы для осушения, рос мелкий и редкий сосняк. Были отдельные возвышенности, островки, поросшие высоким хвойным лесом. Решили сделать привал и немного отдохнуть. Развели огонь, вскипятили воды, были ещё крупа и макароны. Сварили кашу, поели, после чего поспали часа три.

Проснувшись вскоре, мы увидели, что к нам шла довольно большая группа бойцов – красноармейцев, многие с оружием, ещё у них было два ручных пулемёта. Это была сборная команда, командира не было, люди из разных частей брели куда глаза глядят, многие шатались от голода и усталости. Сошлись они по дороге в большую группу случайно, по пословице «на людях и смерть красна», не имели ни карты, ни понятия куда идти, чтобы выбраться из окружения. Ребята стали просить меня, чтобы я принял их в свою команду. После некоторых переговоров я согласился принять их с условием, что все они беспрекословно будут выполнять мои приказания. И выполнять все приказания командиров взвода и отделений, поставленных мной на командование над ними.

Я решил создать из всего нашего отряда, теперь уже более ста человек, взвод и отделения. Все согласились, я дал распоряжение им также отдохнуть и сварить себе обед, у кого что есть. Когда все поели, я подозвал к себе обоих пулемётчиков и сказал, чтобы поставили пулемёты несколько подальше, один вперёд, а другой позади, чтобы на нас не напали враги. Пять человек поставил наблюдать кругом нашего лагеря, а остальным велел спать.

Мои люди – санитарки и сёстры и больные госпиталя – уже проснулись и окружили меня, они радовались нашему пополнению, да ещё и вооружённому. Но мне было невесело, какое-то предчувствие нашло на меня.

Я понимал, что эти люди, случайно сошедшиеся в лесу, не связаны узами боевого товарищества, что они – непрочная опора. Надо время и много труда, чтобы сковать из них крепкий боевой коллектив, а сейчас они могут разбежаться «кто куда» при первом же выстреле со стороны противника. Как они и делали уже много раз за время их скитания в окружении. О чём они сами рассказывали мне. И как оно в дальнейшем и получилось.

Прислонившись к дереву, я думал о том, что надо делать дальше. Лёгкий свист недалеко от лагеря привлёк моё внимание, я прислушался – снова лёгкий свист и где-то дальше в лесу ответный свист. Кто-то балуется, решил я и успокоился. Через некоторое время свист снова повторился, и в ответ свист…

– Пойди и немедленно приведи ко мне свистуна, – обратился я к одному бойцу.

Тот встал и пошёл в ту сторону, где раздался свист.

– Хенде хох! – рявкнули совсем близко из гущи леса, оттуда, куда пошёл мой посыльный, и треск автоматов резанул лесную тишь.

Пули с визгом защёлкали, ударялись в деревья. Вот мой сброд кинулся кто куда в противоположную от выстрелов сторону.

Пример паники заразителен, за всеми остальными драпанули и мои бедные сестрички, санитарки, больные.

– Хенде хох! – орали немцы, наступая и поливая автоматным огнём чащу леса.

– Ложись, сволочи! Огонь! – бешено орал я своему удиравшему войску.

– Где пулемётчики! Огонь!

Но их и след простыл…

Надо задержать врага, во что бы то ни стало!

И, упав за дерево, я бешено нажимал на спуск СВТ. Грохот винтовки сильнее в несколько раз автоматной стрельбы, а особенно в лесу. Немцев было немного, они тоже боялись, поэтому быстро залегли. Я выпускал обойму за обоймой, мои разбежавшееся Аники-воины, боясь в лесу друг друга, удирали друг от друга: каждый думал, что за ними гонятся немцы. Открылась беспорядочная стрельба, загрохотал весь лес позади меня, и это всё же спасло меня.

Прекратив преследование, немцы повернули назад, стреляя время от времени. Встав, я увидел возле себя безоружных бойцов из состава следовавших со мной больных.

– А вы что же не удрали? Чего ждёте? – с бешенством заорал я на моих преданных бойцов.

– Куда мы от вас, товарищ комиссар. Уж помирать, так вместе.

– Не помирать, а стрелять надо!

– Чем же стрелять, товарищ комиссар? Ведь мы безоружные.

– Да разве мало винтовок этот святой сброд оставил!

Недалеко, позади меня валялось несколько винтовок.

– А ведь верно! Как же мы не видели! – горестно вздохнули мои герои и пошли за винтовками.

Я сосчитал свои патроны – было 620, осталось 44. Патронов мои беглецы не бросили, некогда, по-видимому, было им расстёгивать пояса.

«Хоть бы одну какую сволочь убили немцы, – думал я, – всё же были бы тогда патроны!»

– Что делать?

– Пойдём, мои храбрые воины, искать теперь своих по лесу, собирать всех в кучку, двигаться дальше.

И мы пошли на поиски без вести драпавших.

Дело шло к вечеру, а мы всё ещё бродили по лесу в поисках своих разбежавшихся людей. Теперь нас осталось трое. Но эти двое бойцов, оставшиеся со мной, были для меня дороже всех остальных. Одному было лет 38, другому – 50 лет. Оба были в зимнем наступлении, и традиции боевых уральских дивизий в них сохранились. Всё же они, хоть и безоружные, не поддались общей панике. Они остались со мной в опасную минуту, готовые разделить мою участь. «Значит, чувство товарищества в них сильнее чувства смерти», – думал я. В поисках по лесу мы всё же нашли брошенные кем-то 80 штук патронов, и теперь все трое имели по 40 патронов, а у меня их было даже 44.

К ночи мы выбрали хороший остров на болоте, покрытый густым лесом. Развели огонёк, поели и расположились ночевать, чтобы завтра утром возобновить поиски.

Следующий день мы уделили поискам своих. Из всех разбежавшихся удалось встретить только пять человек и шестого примкнувшего к нам старшего лейтенанта Павличенко. Знакомого мне по тому, что он когда-то лечился в нашем госпитале. Итак, нас стало девять человек. Многие почти ничего не ели уже пять дней, питались грибами и кислицей. Это кислая, невысокая трава с тремя листиками, растёт в хвойных лесах. Сделали привал. Павличенко варит собранные в пути грибы и кислицу, один боец жуёт зёрна ржи, ещё неспелой. Каждый занят тяжёлой думой.

– Не лучше ли нам остаться здесь и перейти на партизанскую борьбу, – говорит Павличенко, – я весь прошлый год, когда попал в окружение, партизанил, а потом соединились с Красной Армией.

– В таком случае, – говорю я, – надо отойти дальше в тыл врага и там начать формирование отряда, а здесь всё кипит немцами, все деревни заняты ими.

– Нет, не хочется уходить дальше! Попытаемся ещё раз пробиться через фронт к своим. До Нелидова ведь не больше 80 км, а там свои.

– Да, надо ещё раз попытаться, – говорю я, – сегодня же ночью перейдём шлях и пойдём лесами до Нелидова.

Глухая и тёмная ночь в лесу. Идём почти ощупью друг за другом. Время от времени смотрю на светящуюся стрелку компаса. Кажется, идём правильно. Справа речка, она вьётся мимо деревни Плутово. Мы должны перейти шоссе в 500 метрах от деревни. Если перейдём, лес кончится, будет поле, и мы должны будем пройти километра два полем с небольшими перелесками, а дальше сплошной лес до фронта. Так по карте…

К полночи вышли на довольно большую поляну вырубленного леса с одиноко торчащими соснами. Шагаем осторожно по кем-то проложенной тропинке, но всё же нет-нет да и хрустнет где-то сучок под чьей-либо неосторожной ногой. По обеим сторонам тропинки много оставленных порубщиками вершин и сучьев. Идём гуськом, я впереди. Сделав ещё несколько шагов, остановился, под ногами чуть видна бровка дорожной канавы или «кювета».

– Шоссе, – тихо шепнул я, обернувшись к товарищам.

Вдруг грянул выстрел так близко, что пламя выстрела коснулось лица.

– Назад! В цепь ложись, – громко подал я команду.

Все быстро залегли.

Взвилась ракета, потом другая, ярко освещая поляну. Сильный пулемётный огонь, огонь автоматов и винтовок обрушился на нас. Стреляли спереди из-за дороги, с левой стороны и сзади. Вправо за речкой было чистое поле, видны немецкие окопы, оттуда и стреляли. Враг рассчитывал, что мы бросимся именно туда. А на чистом поле нас легко расстреляет засевшая там группа противника.

Мы попали в ловушку. Выход один – прорваться вперёд через шоссе и, пользуясь темнотой ночи, идти. Для этого надо подавить огонь противника впереди нас. Мысль работает в такие минуты лихорадочно быстро.

– Огонь! – кричу товарищам и разряжаю обойму по невидимому врагу.

Редко стучат наши выстрелы, мало нас. Мало и патронов. Мои два товарища залегли вправо от меня, всего в 3–4 метрах. Группа во главе с Павличенко кинулась прочь от засады, через речку на чистое поле. Выскочила на бугор и в упор была расстреляна засевшими там немцами. Стоны умирающих долетали до нас.

«Глупо сделал Павличенко, – думал я, – а ещё кадровый офицер».

Глухо ухнула мина, другая, гром разрывов потрясал лесную тишь, наполняя ревущим гулом весь лес. Земля фонтаном поднималась кверху и падала, засыпая нас. Больше часа длилась перестрелка, и как ни редко мы стреляли, но патроны оказались уже на исходе. Немцы бьют беспрерывно, но боятся подползать ближе, да и на что им это. Они не знают наши силы и ждут рассвета, тогда всё будет кончено с нами.

– Я ранен, – тихо шепнул мой товарищ рядом со мной.

Пополз к нему. Разрывная пуля выдернула у него весь мускул правой руки. Перевязал, но кровь идёт не переставая. Пользуясь тем, что мы прекратили огонь, немцы подползли близко к шоссе и стреляли прямо в упор. Спасала нас пока только темнота.

Стреляю снова по близко подобравшимся немцам. Те уползают обратно в окоп. Другой мой товарищ прекратил огонь и хрипит… храпит? Неужели спит? Можно ли спать в такое время? Подбежав, дёргаю его за ногу, а может, за руку. Она холодная – он умирал.

«И никто не будет знать, где ты погиб, да и мой конец близок», – думал я.

Резкий удар в левую ногу прервал мои мысли, по телу прошла неприятная дрожь. Я ранен в ногу, посмотреть нет возможности. Сапог наполнялся клейкой густой жидкостью. Пошевелил ногой, слушается – значит, кость не перебита. Можно ещё встать и пойти. Куда? Прямо под пули врага.

Огонь врага усилился, нет возможности поднять голову. Свинцовый дождь косит траву и сучья над головой. Снова стреляю, надо дать понять врагу, что мы ещё можем сопротивляться. Выхода нет, скоро всё будет кончено, мысль работает сильно, напряжённо.

Что делать с партбилетом? Если мой попадёт в руки врага, там моя фотография, по уплате членских взносов видно, что я не рядовой боец. Я знаю коварство и хитрость врага. Мою фотографию могут поместить в листовку: «Комиссар такой-то попался в плен и призывает сдаваться». И прочую клевету! Враг не раз вытворял подобное. Кто будет знать о моей гибели? Никто. Меня заклеймят как изменника Родины, моим детям вечный позор на всю жизнь, меня проклянут и они, и Родина.

«Нет! – кричу я себе. – К чёрту всё и всякие инструкции! Я не допущу этого, уйду из жизни как без вести пропавший, но не опозоренный!» Я глубоко сунул руку с партбилетом в лесную рыхлую почву, всё глубже и глубже. Всё! Теперь надо умирать…

Наставил винтовку концом ствола под подбородок, правой рукой потянулся к спуску.

Почему-то глаза повернули в сторону… на лежащую передо мной вершину срубленного дерева. А из-за сучьев вершины на меня глядит мой сынишка Вовка, маленького роста, плотный, круглое загорелое личико, смеющиеся глаза, и слышу его шёпот: «Папка! Что делаешь… такая мать?» Ругательство, которое я никогда не слышал от него.

Рука опустилась, коснувшись спуска затвора. Какой-то стыд охватил всё моё существо, стыд за позорное бегство из жизни.

И не помня себя, я встал на ноги.

Свист пуль, грохот рвущихся мин, ослепительные вспышки выстрелов, как это ни удивительно, не напугали меня, а очаровали своей страшной музыкой.

«Вперёд!» – беззвучно кричу я себе.

Или прорвусь, или погибну. Нога… она не имеет права не слушаться сейчас! Поднял винтовку, выстрелил два раза и кинулся вперёд через шоссе.

Смерть или свобода! Страшный блеск и пламя, казалось, выжгли мои глаза. Сильным молотом ударили по голове. Горячая пыль плотно забила рот. Огненный вихрь закружил меня, я стремительно полетел куда-то в бездонную пропасть.

Мина, разорвавшись рядом, оглушила меня. Я видел перед собой огромную чёрную и бездонную яму. От неё меня отделяют 3–4 метра. Кто-то сильно толкает и катит меня к этой яме… Я ужасно не хочу туда падать. Кричу, но вместо крика издаю слабый стон. Напрягая все силы, цепляюсь руками за траву, за землю, делая отчаянные усилия откинуться назад от страшной пропасти…

…Я раскрыл глаза. Солнце светило мне прямо в лицо, передо мной стояла группа немцев. Поставили винтовки к ноге и смотрят на меня ничего не говорящими оловянными глазами. Офицер стоит сбоку, направив на меня автомат, рука его слегка дрожит. Четыре красноармейца стоят с лопатами и в гимнастёрках без ремней. Грязные, немытые. Один, нагнувшись, очистил моё лицо и рот от набившейся земли.

«Что это такое, – думал я, – где я и что со мной?»

И вдруг – всё вспомнилось! И меня оглушило страшное, смертельное отчаяние.

Я не умер, я в плену.