Борьба военной разведки России против Японии, начавшаяся за несколько лет до орудийных залпов в гавани Порт-Артура и на сопках Маньчжурии, не прекратилась с подписанием мира в Портсмуте. Однако ее формы и методы претерпели значительные изменения.

«…Военные действия в Маньчжурии, – справедливо отмечал К. Г. Э. Маннергейм, – гораздо ярче, чем все предыдущие военные столкновения, показали: война – дело не только армии, это удел всей нации. Если посмотреть именно с этой точки зрения, то японцы продемонстрировали всему миру блестящую картину единомыслия и жертвенности»[528].

Можно без преувеличения сказать, что Русско-японская война явилась главным стимулом для завершения процесса формирования военно-разведывательной службы как самостоятельной структуры в составе вооруженных сил России. Иначе говоря, без трагических событий начала XX века на ее дальневосточных рубежах процесс осознания властной элитой значимости функционирования военной разведки в качестве базового компонента обеспечения безопасности государства в эпоху широкомасштабных войн индустриального типа затянулся бы на гораздо более длительный период. При этом подчеркнем, что русско-японский конфликт наглядно продемонстрировал ошибочность представлений, бытовавших ранее в военной среде, о необходимости проведения активных разведывательных мероприятий только с началом боевых действий. Как подчеркивал один из участников описываемых событий, после войны большинство высшего командного состава пришло к выводу:

«…Современная разведка есть особая отрасль науки, настолько осложнившаяся в силу военной тактики и стратегии, что она сама по себе должна составить предмет детального изучения и подготовки чисто научной»[529].

Оценивая эволюцию русской военной разведки за полтора года войны, можно сопоставить дилетантизм и экспромт начального периода с профессионализмом и планомерностью завершающих месяцев. Именно весной – летом 1905 г. были в значительной мере преодолены ведомственная разобщенность, хаотичность и импульсивность организации полного разведывательного цикла: от постановки конкретных задач до анализа полученных сведений с последующим информированием заинтересованных структур по вертикали и горизонтали.

Полтора года боев и походов дали возможность значительный опыт организации разведки на всех уровнях: стратегическом, тактическом и оперативном. Возникла методика сбора, фильтрации и перепроверки полученной информации о противнике. Впервые так широко была развернута агентурная сеть, составлены инструкции по работе с лазутчиками различного типа, созданы разведывательные центры по вербовке и обучению агентов на театре военных действий. К началу 1905 г. войска получили дополненные и исправленные топографические карты, составленные в масштабах, удобных для использования в походных условиях. Одновременно нашли, наконец, применение новые технические средства перехвата сообщений противника и наблюдения за его действиями: радиостанции, оптические приборы, прожекторы, воздушные шары, аэростаты и даже первые автомобили (в Порт-Артуре). Для скрытного занятия позиций и обеспечения маршрутов передвижения сухопутных подразделений стали употреблять камуфляж наряду со специальными маскировочными сетками и проволочными заграждениями. Военно-морские силы совершенствовали тактику минной войны в прибрежных акваториях и крейсерских рейдов на морских коммуникациях с целью перехвата военной контрабанды и отслеживания трафика боевых кораблей неприятеля.

В области стратегической разведки фактически была создана система сбора и перекрестного анализа информации, поступавшей не только от «дипломатов в погонах» – представителей военного и военно-морского министерств, но и от чиновников различных гражданских ведомств: иностранных дел, финансов, торговли и промышленности. Важную роль в этой системе играли иностранцы – подданные или граждане ведущих европейских государств. Как правило, прикрытием для их добровольного сотрудничества с русской военной разведкой служили научные изыскания, журналистика или коммерция.

Не случайно, анализируя степень эффективности стратегической разведки, генерал-лейтенант В. И. Харкевич в телеграмме на имя руководителя только что созданного Генерального штаба Ф. Ф. Палицына 24 октября (6 ноября) 1905 г. подчеркнул:

«В числе сведений, доставленных военными агентами, имелись ценные, в особенности полковника Огородникова; насколько сведения окупались, трудно сказать; самые ценные долговременные сведения о Японии давал посланник Павлов из Шанхая и статский советник Давыдов из Пекина»[530].

Данные, собранные военными атташе и гражданскими лицами непосредственно на театре войны, дополнялись сообщениями из столиц европейских государств, поступавшими в Главный штаб от аккредитованных там российских «дипломатов в погонах». Важную информацию о заказах и поставках вооружения противнику, поисках японцами источников финансирования их военных усилий, подготовка актов диверсий и саботажа на пути следования эскадры З. П. Рожественского к берегам Тихого океана предоставили в Петербург генерал-майор Н. С. Ермолов, полковники К. И. Вогак, В. Н. Шебеко, A. M. Алексеев, В. Х. Рооп, капитан 1-го ранга И. Ф. Бострем, капитаны 2-го ранга Г. А. Епанчин и А. А. Долгоруков. По мнению одного из руководителей британской военной разведки полковника Дж. Холдейна, наиболее эффективно на протяжении дальневосточного конфликта действовал военный атташе во Франции полковник В. П. Лазарев[531].

Также не следует упускать из виду то обстоятельство, что русской стратегической разведке удалось предотвратить переход Цинской империи от нейтралитета к военному союзу с Японией. При этом целый ряд конных разведывательных экспедиций, отправленных Петербургом и командованием на театре войны вглубь Монголии, Синьцзяна и Тибета, позволили России не только сохранить, но даже упрочить ее региональное влияние, сорвав планы Токио вызвать взрыв недовольства населения в тылу и на флангах маньчжурских армий.

Что касается тактического уровня разведывательной службы, то Русско-японская война отличалась беспрецедентным развитием агентурной сети, характер которой претерпел заметную эволюцию. Мы имеем в виду разделение агентов на резидентов, их помощников, связников, специальных порученцев и т. п., а также уточнение их функций. Думается, близко к истине утверждение, что до 1904 г. ни в одной войне так называемое военное шпионство не применялось столь же широко, как в маньчжурской кампании.

Первоначальная «фора», имевшаяся у японцев в связи с длительной подготовкой агентуры в довоенный период, когда, согласно данным жандармских органов России, общая численность шпионов Страны восходящего солнца на территории ее противника достигала 500 чел.[532], практически исчезла уже к середине 1905 г. Это произошло, с одной стороны, благодаря усилиям контрразведки, ликвидировавшей немало японских агентов, а с другой – поскольку штабы главнокомандующего, трех маньчжурских армий, тыла, пограничников и Приамурского округа, вкупе с военными комиссарами и российскими атташе в Китае осуществляли подготовку и заброску в тыл японцев сотен лазутчиков из числа местных жителей – маньчжур, корейцев, монголов и собственно ханьцев. Не менее значимо и то, что русская военная разведка сумела осуществить вербовку нескольких ценных информаторов среди персонала правительственных учреждений и дипломатических миссий в странах Европы и Дальнего Востока.

Конечно, значительное количество осведомителей не оправдало возлагавшихся надежд или были арестованы японской контрразведкой, но уцелевшее меньшинство обеспечивало поступление важных разведданных.

Серьезной заслугой тактической разведки и контрразведки явилось предотвращение крупных диверсий на коммуникациях, складах и морских базах. Деятельность по ликвидации диверсионных групп, направленных японским командованием в глубокий тыл русских, сопровождалась непрерывной борьбой против вооруженных формирований хунхузов, инструкторами которых зачастую выступали подданные микадо. Более того, на завершающем этапе войны Н. П. Линевичем были предприняты попытки умиротворения хунхузов путем создания партизанских отрядов, лояльных российским военным властям. По воспоминаниям очевидца событий – американского морского атташе коммодора-лейтенанта Ньютона Маккалли, как с японской, так и с русской стороны хунхузские сотни были хорошо вооружены и имели похожее обмундирование. Разница же состояла в цветах: «японские» хунхузы были одеты в красную униформу с черными нашивками, а «русские» – в черную с символикой белого цвета[533].

Несколько хуже обстояло дело с войсковой, оперативной разведкой. Здесь оказались тщетными расчеты командования Маньчжурской армии на высокую эффективность кавалерийских рейдов и действий пеших охотников. Большие потери, которые понесли конные группы и пластуны на первом этапе войны, вынудили штабы корпусов, дивизий, бригад и отрядов перенести акцент своей деятельности на лазутчиков-китайцев, которые нередко сразу же после получения задания и прохода линии фронта разбегались или добровольно сдавались японцам. Причинами такой переориентации стало отсутствие опыта ведения разведки в условиях сильно пересеченной местности, плохое знание топографии, а также организации противником боевого охранения позиций с использованием маскировки. Можно согласиться с мнением военного историка А. И. Сорокина, который дал следующую оценку действиям обеих сторон:

«Войсковая разведка, как в русской армии, так и в японской, во время войны переживала явный кризис. Состоявшие при штабах конные разведчики в условиях насыщенности поля боя огнем, меткости и дальности стрельбы ручного оружия при сплошном фронте на сотни километров оказалась совершенно неспособными что-либо разведать. Для того чтобы собрать нужные сведения, проникнуть в расположение противника, взять «языка», нужно было слезать с коня, уметь маскироваться, наблюдать в течение длительного времени, делать элементарную съемку местности, т. е. требовались специально подготовленные разведывательные подразделения при полках, которые организационно появились только после войны»[534].

Положение несколько улучшилось лишь с распространением в войсках биноклей, подзорных труб, прожекторов и других технических средств наблюдения за районом дислокации неприятеля, хотя внести коренной перелом в войсковую разведку применение этих приборов, как и аэростатов, естественно, не могло.

К сожалению, первые положительные итоги командования С. О. Макарова эскадрой Порт-Артура при проведении разведывательных мероприятий в акватории крепости почти не получили развития в связи с гибелью талантливого флотоводца, если не считать постановку минных заграждений и применение радиоперехвата. В дополнение следует отметить попытки использования командованием морской базы во Владивостоке, и особенно лейтенантом Б. И. Доливо-Добровольским, для целей разведки нового грозного оружия – подводных лодок, имевших тогда довольно ограниченный оперативный ресурс. Наконец, упомянем активное привлечение, как порт-артурской эскадрой, так и владивостокской базой, легко вооруженных миноносцев в качестве разведывательных и связных судов на театре войны.

Таким образом, всесторонний, непредвзятый анализ источников опровергает мнения некоторых отечественных и зарубежных авторов о том, что «русская армия начала и кончила войну с Японией без разведки, без знания своего противника», или что с российской стороны «стратегической разведки не производилось всю войну»[535].

Конечно, подготовка военно-разведывательной службы романовской империи к войне и ее организация в первые месяцы дальневосточной кампании представляют собой удобную мишень для критики, особенно с позиций сегодняшнего дня. При этом, однако, сравнение состояния дел в русской и аналогичной ей военных разведках ведущих держав обнаруживает примерно одинаковый уровень структурной зрелости и функциональной готовности.

Проведенное исследование показывает, что главную ответственность за поражение на сопках Маньчжурии и в водах дальневосточных морей должны нести отнюдь не разведчики, а сам царь и та часть имперской элиты, которая не стремилась адаптироваться к процессу модернизации страны.

Позволим себе в этой связи сослаться на мнение А. Ф. Редигера, возглавлявшего военное министерство с 1906 по 1909 г. В своих мемуарах он дал критическую оценку высшего командного состава царской армии накануне маньчжурской кампании:

«Во все царствование императора Александра III военным министром был Ванновский, и во все это время в военном ведомстве царил страшный застой. Чья это была вина, самого ли государя или Ванновского, я не знаю, но последствия этого застоя были ужасны. Людей неспособных и дряхлых не увольняли, назначения шли по старшинству, способные люди не выдвигались, а двигались по линии, утрачивали интерес к службе, инициативу и энергию, а когда они добирались до высших должностей, они уже мало отличались от окружающей массы посредственностей. Этой нелепой системой объясняется и ужасный состав начальствующих лиц как к концу царствования Александра III, так и впоследствии, во время японской войны»[536].

Пренебрежение «дряхлых генералов» поступавшими разведывательными данными о численности и вооружении японцев, особенно в предвоенные месяцы, способствовало серьезной недооценке стратегического потенциала и морально-психологической состояния будущего противника. Это резко контрастировало с отношением к делу на Японских островах. Четким сигналом в этом смысле стало высказывание главнокомандующего экспедиционными силами маршала Ямагата, сделанное им на пороге войны:

«Моя основная работа будет заключаться в собирании информации (о русских. – Е.С.)»[537].

С началом боевых действий у царских генералов проявилась другая крайность – преувеличение возможностей японских войск. Неуверенность в своих силах и панические настроения командиров приводили к искаженным оценкам, циркулировавшим между штабами всех уровней. Участник войны А. А. Игнатьев, чьи воспоминания содержат резкую критику деятельности разведывательного управления штаба главнокомандующего, писал о том, что его начальники, например, полковник С. Н. Люпов, «видели японцев повсюду», а преемник последнего полковник К. П. Линда вместо налаживания оперативной работы лично «водил под Тюренченом батальоны в атаку»[538].

Русской военной разведке в Маньчжурии вместе с опытом не хватало общего плана проведения мероприятий, четкой функциональной координации, глубокого изучения специфики театра военных действий, языка, традиций и обычаев народов Восточной Азии. По откровенному признанию иностранных наблюдателей, всякая другая европейская армия при складывавшихся обстоятельствах не смогла воевать и немедленно разбежалась[539].

Но не таковы были герои Маньчжурии. Они честно выполнили свой воинский долг, заслужив уважение потомков, а бесценный опыт, приобретенный участниками боев на японском фронте, не пропал даром. Как свидетельствуют источники, в ходе реформ вооруженных сил существенные изменения коснулись всех органов, уровней и направлений военной разведки, финансирование которой к 1914 г. значительно выросло.

Выше уже говорилось о том, что результатом русско-японского противостояния явилось получение центральными структурами разведки законченного оформления в виде Главного управления Генерального штаба (ГУГШ). Созданный орган с 1906 г. приступил к составлению, а главное – реализации долговременной комплексной программы изучения вероятных противников России с точки зрения оценки их военно-политического и хозяйственного потенциалов. Любопытно, что именно после Русско-японской войны, показательной в плане повышения значимости логистических операций (переброски войск на большие расстояния, снабжения действующей армии вооружением, боеприпасами, амуницией, лошадьми и продуктами питания), генштабисты резко усилили внимание к военно-топографическому описанию транспортных коммуникаций на приграничных территориях Российской империи и ее соседей, а в расписании занятий слушателей Академии Генерального штаба появился соответствующий учебный предмет.

Определенную модификацию получил один из важнейших инструментов стратегической разведки – институт военных атташе. Проведение в 1906–1911 гг. целой серии совещаний, на которых горячо дебатировался опыт русско-японского конфликта, помогло уточнить задачи официальных представителей сухопутных и морских сил России в государствах аккредитации. Итогом этой работы стало утверждение в 1908–1913 гг. новых служебных инструкций, более четкая координация деятельности атташе со стороны ГУГШ и Главного морского штаба, последовательное разделение добывающих и обрабатывающих функций разведки, хотя на объективную оценку информации «дипломатами в погонах» продолжали оказывать влияние идеологические установки руководства и стереотипы восприятия окружающего мира.

Заметным событием в процессе совершенствования тактического звена специальных служб явилось учреждение разведывательных отделов в округах, которые в мирное время курировали закрепленные за ними пограничные регионы. При этом их арсенал обогатился наработками штабов маньчжурских армий по организации агентурной разведки, скажем, созданию школ для обучения лазутчиков из числа подданных России и иностранцев. Кроме того, гораздо больше внимания стало уделяться материалам личной переписки и газетной корреспонденции. Разведывательные отделения округов приступили к систематическому обмену оперативными данными.

Практика деятельности спецслужб обогатилась методами борьбы с агентурой иностранных государств – возникли органы контрразведки, которым удавалось в целом достаточно успешно пресекать германо-австрийский шпионаж на протяжении уже Первой мировой войны.

Наконец, не стоит упускать из виду и то обстоятельство, что очень многие офицеры разведки, прошедшие горнило Русско-японской войны, заняли впоследствии высокие командные должности на фронтах Первой и Второй мировых, а также гражданских войн. Достаточно назвать фамилии Алексеева, Корнилова, Деникина, Дроздовского, Маннергейма, Энкеля, Русина и многих других, продолживших традиции честного выполнения воинского долга.

Дальневосточная эпопея 1904–1905 гг. явилась мощным стимулом для совершенствования всего разведывательного цикла, который приобрел логичную, законченную форму, поскольку опыт фильтрации сведений, поступавших из различных источников, сопоставления их между собой, ситуационного анализа информации для сводок, а также отбора материалов при подготовке тематических сборников по вооруженным силам противника позволил вывести процесс обработки разведданных на качественно более высокий уровень.

Примечательно, что успехи, достигнутые военным ведомством по формированию специальных служб, дали основание начальнику германского Генерального штаба генералу Г. фон Мольтке (мл.) направить секретный меморандум в МИД. Крупнейший военный специалист кайзеровской империи уже в 1908 г. предупреждал чиновников на Вильгельмштрассе:

«Механизм русской разведки представляет собой хорошо управляемую, широко развитую систему, у которой имеются значительные финансовые ресурсы»[540].

Думается, что глава наиболее авторитетного органа вооруженных сил Германии имел серьезные основания для такого заключения.

Поражение России в войне на Дальнем Востоке, стоившей ей более 2,5 млрд руб., и последующие революционные события оказали значительное влияние на мировую политику. Одним из последствий явилась недооценка Германией потенциала своего восточного соседа, что в свою очередь повлекло за собой борьбу Центральных держав на два фронта в 1914–1917 гг.

Вместе с тем, колоссальный опыт, приобретенный российской разведкой на протяжении маньчжурской кампании, подготовил условия для превращения ее в одну из наиболее дееспособных специальных служб мира новейшего времени.