Чрезвычайный характер положения, в котором оказалась Российская империя во второй половине 1905 г., а именно сочетание военного поражения с массовым революционным подъемом на фоне возраставшей международной напряженности, требовал пересмотра функций и организационного строения большинства государственных служб. Важнейшую роль для восстановления обороноспособности державы была призвана сыграть военная разведка, которая в период дальневосточной кампании продемонстрировала недостаточную эффективность по целому ряду направлений.
Поэтому еще до подписания Портсмутского мира, но особенно в первые послевоенные месяцы Главный штаб оказался завален различными проектами, программами и планами реорганизации разведки. По свидетельству современников, их было так много, что пришлось завести специальные папки для подшивки предложений как участников войны, так и всех офицеров, болевших душой за совершенствование институтов русской армии[491].
Можно привести немалое число примеров указанного рода. Скажем, 7 (20) марта 1905 г. помощник начальника военно-статистического отдела Главного штаба полковник А. А. Михельсон представил по команде докладную записку о преобразовании системы сбора разведданных с учетом маньчжурского опыта:
«События на Дальнем Востоке заставляют вдуматься в ту обстановку (так в документе. – Е.С.), которая может создаться в случае войны на других наших фронтах и на Западном в особенности», – подчеркивал автор записки.
И далее он продолжал, имея в виду уже будущий европейский театр войны:
«Изучение вооруженных сил и территории великой державы требует нескольких лет усидчивой работы и даже при этом условии по необходимости будет делиться на специальные отрасли, и только несколько лиц, взаимно дополняя друг друга, могут обнять изучение всех сведений»[492].
Среди конкретных мер, предложенных полковником Михельсоном, отметим введение прямого подчинения отчетных отделений военных округов, занимавшихся сбором сведений о вероятных противниках, второму генерал-квартирмейстеру; разделение военно-статистического отделения на три части по фронтам: Западному, Южному и Восточному; проведение ежегодных совещаний старших адъютантов окружных штабов и военных атташе для подведения итогов работы и координации их деятельности; повышение служебного статуса и улучшение материального обеспечения офицеров разведки.
Другой, хотя и нештатный сотрудник военно-статистического отдела, капитан Никольский 17 (30) ноября 1905 г. представил вышестоящему начальству «Краткий очерк положения нашей негласной военной агентуры в настоящее время и желательные общие условия ее правильной организации». Он выступил с инициативой составления программ сбора сведений о каждом сопредельном с Россией или значимом по стратегическим причинам государстве. Основными условиями правильной постановки дела автор «Краткого очерка» считал централизацию руководства разведкой, компетентность командных кадров и перекрестный контроль над агентами всех типов: резидентами, информаторами по специальным поручениям, а также связниками[493].
Наконец, в докладе на имя 1-го обер-квартирмейстера Главного управления Генерального штаба от 15 (28) июня 1906 г. начальник 5-го делопроизводства полковник М. А. Адабаш, отталкиваясь от результатов «последней войны», выдвигал основными принципами успешного проведения разведывательных операций правильную организацию специальных служб, достаточное финансирование их деятельности, тщательный подбор сотрудников, постоянный мониторинг ситуации и соблюдение режима секретности. Примечательно, что, пожалуй, впервые в его докладе была четко сформулирована мысль о строгом разграничении разведки на внешнюю и внутреннюю, т. е. на сбор сведений о потенциально опасных для России государствах и на контрразведку, или «охрану от разведки неприятеля»[494]. Это свидетельствовало об осознании генштабистами необходимости принятия комплекса мер по пресечению иностранного шпионажа на территории империи.
Пожалуй, не будет преувеличением сказать, что, хотя датой образования первой в истории России структуры с задачами контрразведки при Главном штабе под началом ротмистра В. Н. Лаврова следует считать 26 июня (9 июля) 1903 г.[495], только опыт активной борьбы против диверсионных групп и агентурной сети японцев в Маньчжурии явился решающим фактором конституирования новой спецслужбы. Это произошло на совещании старших адъютантов начальников окружных штабов в Киеве 10 (23) – 14 (27) июля 1908 г. Его участники решительно поддержали идею создания межведомственной комиссии по созданию контрразведывательных органов. В результате бюрократических трансформаций, когда система контрразведывательных отделений курировалась то Департаментом полиции Министерства внутренних дел, то военным ведомством, то ими обоими, к концу 1911 г. она все-таки заняла свое место при окружных штабах[496].
Возвращаясь к основным направлениям реорганизации военной разведки, отметим, что, несмотря на массу разнообразных предложений, имевших целью побудить царя и министров к активным преобразованиям, «лед тронулся» только вместе с созданием 8 (21) июня Совета государственной обороны (СГО), учреждением через две недели должности начальника Генерального штаба и формированием спустя еще четыре дня его Главного управления (ГУГШ)[497].
По приказу министра от 22 апреля (5 мая) 1906 г. структура нового органа предусматривала образование центрального органа военной разведки – 5-го разведывательного делопроизводства в составе части 1-го обер-квартирмейстера ГУГШ. Кроме того, вводилось давно назревшее разделение оперативных и аналитических функций внутри разведывательной службы. В то время как первые были призваны осуществлять офицеры вышеназванного подразделения, вторые ложились на плечи сотрудников 2–6-го делопроизводств части 2-го, а также и 1, 2 и 4-го делопроизводств части 3-го обер-квартирмейстеров, причем каждое из них занималось определенной страной или регионом[498].
Показательно, что руководящие должности в центральном аппарате военной разведки заняли генштабисты, прошедшие дальневосточную кампанию. Современники называли их «маньчжурами». Так, скажем, помощниками начальника 5-го делопроизводства были назначены подполковники П. Ф. Рябиков (упоминавшийся выше) и O. K. Энкель (будущий начальник Генерального штаба вооруженных сил Финляндии)[499].
Помимо трансформации высших структур, заметные изменения наблюдались и в военных округах, где, как уже отмечалось, до Русско-японского конфликта функции разведки выполняли отчетные отделения штабов (за исключением некоторых пограничных). С 1906–1907 гг. в них, например, Приамурском, формировались полноценные разведывательные отделения, которые отвечали за сбор и первичный анализ информации в закрепленных за ними странах и районах[500].
Тем самым уровни военно-разведывательной деятельности приобретали четкое разграничение: центральные структуры занимались стратегической разведкой, а окружные – тактической, фронтовой, хотя на практике последним приходилось решать и выходящие за пределы их прямой компетенции задачи, к примеру, содействовать центральным структурам в «мобилизации разведки». Это означало подготовку агентурной сети на случай войны в своем регионе, отработку схем связи между разведывательными структурами, оборудование пунктов приема и передачи информации, составление кодов, шифров и специальных сигналов.
В связи с реорганизацией общей системы спецслужб изменялся список задач, которые определяли функции военных атташе в странах аккредитации. Действие инструкции 1880 г. с незначительными изменениями редакционного характера подтверждалось приказами министра в 1905 и 1909 гг., но коренная ревизия ее содержания произошла только в 1912 г., когда были уточнены направления деятельности «дипломатов в погонах», а сами они переподчинялись правопреемнику 5-го разведывательного делопроизводства – Особому делопроизводству Отдела генерал-квартирмейстера ГУГШ (Огенквар), созданному 1 (14) сентября 1910 г.[501]
Что же касается уровня округов, то главное внимание после Русско-японской войны было уделено разработке номенклатуры делопроизводства, обязательной для их разведывательных органов. Иначе говоря, опыт ведения регистрационных журналов по сбору и анализу сведений о противнике штабными офицерами в маньчжурских армиях получил развитие уже в мирное время. Более того, система контроля за секретной агентурой была перенесена в контрразведку. Так, в январе 1910 г. ГУГШ предписало окружным штабам внедрить карточную систему фиксации лиц, подозреваемых в шпионаже и утративших доверие собственных агентов, с фотографиями и отпечатками пальцев последних. Параллельно устанавливался порядок обмена карточками между округами[502].
Отдельно следует упомянуть попытки российского военного ведомства улучшить деятельность разведслужб на Дальнем Востоке, где предполагалось в перспективе взять реванш у Страны восходящего солнца.
Прежде всего, невзирая на заключение мира, усилия военных атташе и секретной агентуры продолжали концентрироваться на сборе сведений о передвижениях японских дивизий и эскадр боевых кораблей[503]. Кроме того, предполагалось ликвидировать ведомственную разобщенность, подчинив все региональные разведывательные структуры одному органу при Генеральном штабе. И хотя из подобного слишком далеко идущего проекта в условиях пробуксовывания неэффективной бюрократической машины самодержавия ничего реального выйти не могло, степень привлечения российских консулов, аккредитованных в государствах дальневосточного региона, к сотрудничеству с военной разведкой значительно возросла[504].
10 (23) октября 1909 г. новый начальник 5-го делопроизводства ГУГШ полковник Н. А. Монкевиц представил первому обер-квартирмейстеру генерал-майору Ю. Н. Данилову докладную записку, содержавшую вместе с анализом результатов уже предпринятых мер программу дальнейшего усиления разведки вероятных противников. Остановившись на промежуточных итогах реорганизации, автор записки упомянул переход штабов Омского, Иркутского и Приамурского военных округов, а также Заамурского округа Отдельного корпуса пограничной стражи на планомерный разведывательный цикл; постановку во главе целого ряда консульств в Монголии, Маньчжурии и Корее офицеров Генерального штаба; перевод одного из помощников военного атташе в Китае на постоянное пребывание в Мукден; расширение сети негласной агентуры в дальневосточных странах, особенно в Цинской империи[505].
Однако достигнутые успехи являлись, по мнению Монкевица, лишь началом выполнения основной задачи военной разведки – обеспечения руководства регулярной и возможно более полной информацией о ситуации в Восточной Азии. Ключевым предложением офицера выступало дальнейшее качественное совершенствование агентурной сети, которая, в его видении, должна была состоять из агентов-резидентов, их помощников, подвижных агентов тыла, агентов для поручений, агентов связи и запасных агентов. Общее количество лиц, призванных собирать, передавать и верифицировать информацию для мирного времени, оценивалось Монкевицем в 138 чел., а для военного – в 410 чел. Только такая эшелонированная система организации агентурной разведки была способна, с его точки зрения, обеспечить интересы России в регионе:
«Представляя настоящий доклад Вашему превосходительству, – отмечал в заключении полковник Монкевиц, – по детальном его обсуждении, докладываю, что на проектируемые мероприятия нельзя смотреть иначе, как на примерную общую схему, в которую могла бы вылиться разведывательная деятельность нашей агентурной службы в Маньчжурии и Корее.
Ввиду тревожных слухов о военных приготовлениях Японии нам надлежит быть особенно чуткими в отношении проявления этих приготовлений в сопредельных с нами районах и сделать нашу разведку более интенсивной на случай возможного разрыва…»[506]
Практическое осуществление программы Н. А. Монкевица потребовало командировки на Дальний Восток его помощника подполковника O. K. Энкеля в начале 1910 г., который за время продолжительной поездки ознакомился на месте с работой только что созданных окружных разведывательных отделений. Возвратившись в столицу, он составил подробный отчет о своей миссии – ценный источник данных о положении дел в области военной разведки между двумя войнами – Русско-японской и Первой мировой.
Судя по этому документу, общая картина представлялась Энкелю довольно противоречивой. Так, например, анализ деятельности штаба Омского округа, курировавшего Синьцзян и Западную Монголию, свидетельствовал об интересе и энергии, проявленных его начальником, который сумел привлечь к сбору сведений чинов всех ведомств, российских правительственных агентов, некоторых крупных торговцев, а также ряд лиц, пересекавших границу по личным делам. Наглядным примером разведывательных миссий в Китае, осуществленных Генеральным штабом при сотрудничестве с окружными разведывательными отделениями, явилась секретная командировка уже известного читателю полковника К. Г. Э. Маннергейма через Восточный Туркестан и Тибет до Калгана, которая проходила с августа 1906 по июнь 1908 г. Поездка дала российскому Генеральному штабу много ценной информации о положении дел в Цинской империи накануне ее крушения[507].
В результате, как подчеркивал Энкель, начальник штаба Омского округа и, добавим от себя, офицеры разведывательного отделения были «превосходно осведомлены о всем происходящем в пределах порученного их наблюдению района»[508].
Иначе складывалась ситуация в соседнем Иркутском военном округе, осуществлявшем мониторинг обстановки на территории Восточной Монголии и Северной Маньчжурии. Здесь вся координация разведывательной деятельности осуществлялась генерал-квартирмейстером, который, по свидетельству Энкеля, интересовался почти исключительно монгольскими территориями в ущерб маньчжурским. При этом собственной агентурной сети за границей штаб округа не практически не имел, так же как и переводчиков китайского и монгольского языков. Что касается командировок офицеров на рекогносцировку пограничного района, то их проведение считалось штабом округа излишним. Вполне понятно, что при таких условиях говорить о глубоком изучении потенциального театра военных действий не приходилось[509].
Столь же невразумительно проводилась разведка штабом ключевого по своему стратегическому положению Приамурского военного округа, отвечавшего за большую часть Маньчжурии, Корею и Японию. В пограничной полосе функции сбора сведений о бывшем противнике и китайских вооруженных силах были возложены на станичных атаманов, которым эта деятельность вменялась в круг обязанностей по службе, а потому специально не оплачивалась. Для сбора сведений по Корее в распоряжении разведывательного отделения имелось несколько агентов – бывших подданных корейского императора (напомним читателю, что с 1910 г. эта страна была объявлена протекторатом Японии). Главная роль указанных лиц заключалась в поддержании связи между штабом округа и партизанскими отрядами, продолжавшими борьбу против оккупантов на территории Северной Кореи и Южной Маньчжурии. Военно-статистическое изучение района ответственности округа проводилось на нерегулярной основе, а часть достаточно крупных финансовых средств, отпущенных Главным управлением Генерального штаба на разведку, была присвоена начальника штаба[510].
Более отрадная картина наблюдалась в Заамурском округе пограничной стражи, который продолжал тесно координировать работу по разведке и пресечению активности диверсионных хунхузских групп с управлением КВЖД. При этом последнее ежегодно дополнительно субсидировало штаб округа на эти цели в сумме 7 тыс. руб. По сообщению Энкеля, к сбору разведывательной информации были привлечены офицеры-пограничники, снабженные соответствующими инструкциями и материалами для изучения Китая. Кроме того, все начальники разъездов, которые патрулировали полосу отчуждения железнодорожной магистрали шириной 25 км, обязывались представлять по команде отчеты обо всем виденном и слышанном во время поездок. Если возникала необходимость конвоировать дипломатических чиновников или служащих КВЖД вглубь Поднебесной, то начальником конвоя ставился опытный офицер, которому придавалось несколько солдат-разведчиков.
В дополнение к указанным мерам были учреждены секретные бюро, территориально располагавшиеся в Мукдене и на железнодорожной станции Куанчензцы. Резиденты, которые возглавляли бюро, отбирались из числа чинов округа, способных к разведке и владеющих восточными языками, прежде всего китайским и японским. Для подготовки лазутчиков и агентов-связников были открыты разведшколы. Штаб округа организовал регулярный обмен сведениями с российскими военными атташе в Китае и Японии, консулами в Гирине, Цицикаре, Инкоу и Йокогаме, а также перечисленными выше приграничными округами.
Силами офицеров округа проводился активный сбор военно-статистической и топографической информации о регионе, регулярно высылались разъезды на рекогносцировки территории, окружавшей КВЖД, внимательно изучались периодические издания на местных и западноевропейских языках, а в период навигации на реках Сунгари и Нонни для оперативной разведки даже использовались крейсера с небольшой осадкой[511].
Знакомясь с этой частью отчета полковника Энкеля, невольно испытываешь сожаление по поводу того, что описанная выше многоуровневая и хорошо скоординированная система изучения потенциального театра военных действий была создана не до, а лишь после столкновения России с Японией, функционируя далеко не во всех окружных штабах.
Опыт преобразований в интересующей нас сфере на местах при осуществлении контроля из центра нашел отражение в «Основных положениях для организации и ведения военной разведки штабами пограничных округов», составленных полковниками ГУГШ С. Н. Розановым и П. Ф. Рябиковым 7 (20) ноября 1912 г. Дальнейшее усиление военных приготовлений ведущих государств заставило ГУГШ в октябре 1913 г. направить окружным штабам новые указания центра в дополнение к «Основным положениям» с конкретизацией методов стратегической и тактической разведки театров предстоящей войны[512].
Важнейшим условием укрепления военной разведки выступало увеличение ее финансирования. Составители одного из проектов по этой проблеме, датированного 1906 годом, указывали:
«До войны с Японией отпускалось Главному штабу по параграфу 6-му сметы на негласные расходы по разведке ничтожная сумма 56 950 руб., распределявшаяся ежегодно между штабами округов от 4 тыс. до 12 тыс. на каждый. Военно-статистическому отделу оставалось на разведки (так в документе. – Е.С.) около 1 тыс. руб. в год. При таком несоответственном отпуске денег разведки не могли существовать, что и было в действительности; сведения о противнике добывались изредка и случайно. Шпионская деятельность иностранных государств не встречала препятствий, так как совсем не было отпуска на внутреннюю, или контрразведку (содействие в иных случаях Департамента полиции было лишь на бумаге)…»[513]
И далее в проекте констатировалось:
«Ныне (т. е. с 1906 г. – Е.С.) отпускается ежегодно ГУГШ по параграфу на известное Его Императорского Величества употребление 156 950 руб.»[514]
Однако и такая сумма, увеличенная по сравнению с 1903 г. почти в три раза, не могла удовлетворить потребности спецслужб. Поэтому авторы проекта выступали за дальнейшее повышение лимитов финансирования военно-разведывательной деятельности:
• на 5-е делопроизводство – единовременно 5 тыс. руб.;
• на внешнюю разведку – по 40 тыс. руб. на округа европейской части России;
• на внутреннюю разведку – по 15–20 тыс. на округ (кроме того, по 5 тыс. руб. на окружные школы лазутчиков);
• пограничной страже – 15 тыс. руб.
Отдельно калькулировалась смета расходов Омского, Иркутского, Приамурского и Туркестанского округов, а также подсчитывались средства, необходимые для приобретения секретных сведений через негласных агентов и официальных лиц – военных атташе, консулов, представителей Министерства финансов.
Общая сумма запрашиваемых ассигнований на военную разведку и контрразведку составляла 370 тыс. руб. ежегодных и 30 тыс. руб. единовременных выплат[515]. Но и такое увеличение затрат, по мнению некоторых руководителей разведки, являлось минимально достаточным. Обострение международной обстановки, вызванное серией локальных кризисов, которые угрожали перерасти в глобальный конфликт, требовало все новых и новых средств. В пояснительной записке к смете на 1907–1909 гг. начальник 5-го делопроизводства ГУГШ полковник М. А. Адабаш подчеркивал, что «для организации разведки на прочных основаниях с постоянно оплачиваемым кадром надежных разведчиков необходимы ежегодные денежные отпуски в размере по крайней мере 1 млн 800 тыс. руб.»[516]
На практике же расширение масштабов финансирования военной разведки по темпам отставало от роста требований. Ежегодные ассигнования в 1906–1909 гг. составляли около 344 тыс. руб., а в 1910–1912 гг. – примерно 700–800 тыс. Только к 1913–1914 гг. в связи с беспрецедентной гонкой вооружений накануне Первой мировой войны они, наконец, превысили цифру, указанную М. А. Адабашем, достигнув объема в 1 млн 947 тыс. 850 руб.[517] По подсчетам отечественного исследователя А. Ю. Шелухина, общая сумма расходов на военную разведку с 1905 по 1911 г. выросла в 16 раз![518]
Уже первые шаги по реорганизации военной разведки, санкционированные Николаем II, при всей неоднозначности положения дел на местах, оказались востребованными временем. Так, отчет 5-го делопроизводства ГУГШ за 1907 г. сопровождался комментарием о том, что истекший период «внес в область сбора сведений о вероятных противниках новое начало», поскольку «мероприятия в названной области были предприняты на основании выработанного плана и строгой системы»[519].
Заметное повышение качества информационно-аналитической работы Генерального штаба было также связано с публикацией ежемесячных «Сборников Главного управления Генерального штаба», материалами для которых служили «наиболее важные и интересные сведения о военных событиях», дайджесты рапортов «дипломатов в погонах», аккредитованных за рубежом, фрагменты отчетов о заграничных командировках генштабистов, статьи офицеров разведки по текущим вопросам с оценками недавнего исторического прошлого (последние обычно публиковались без подписи)[520].
За время существования этого периодического издания с марта 1909 по июль 1914 г. было выпущено 62 номера. На его страницах регулярно публиковались сведения об изменениях в военном деле и боевой подготовке армий крупнейших государств мира, включая Японию и Китай[521].
Помимо «Сборников ГУГШ» тиражом в 1000 экз., которые по специальной ведомости рассылались особам императорской фамилии, ключевым министрам, командующим округов и начальникам их штабов, а также военным атташе и некоторым другим высшим государственным чиновникам, генштабисты составляли военно-статистические и топографические описания той или иной страны, уделяя главное внимание ближайшим соседям Российской империи[522].
Отдельного рассмотрения заслуживает процесс модернизации военно-морской разведки. 5 (18) июня 1906 г. указом Николая II был учрежден Морской Генеральный штаб, который по штатному составу включал оперативную часть, два отделения (русской и иностранной статистики), военно-исторический отдел, а также делопроизводство по мобилизации. Общая штатная численность нового органа определялась в 15 офицеров[523].
Непосредственно разведывательные функции Морского Генерального штаба были возложены на отделение иностранной статистики. Под контроль его начальника перешли военно-морские атташе и оперативные отделения в портах[524].
С 18 июня (1 июля) 1908 г. в результате очередной реорганизации структура штаба, не считая канцелярии, была разделена на части: мобилизационную, оперативную, военно-историческую и иностранную. Именно последняя из них стала преемником бывшего отделения иностранной статистики во главе с известным читателю капитаном 2-го ранга Б. И. Доливо-Добровольским. В тот же день были образованы оперативные отделения штабов командующих морскими силами, т. е. флотов, а чуть позднее, 27 сентября (10 октября) того же года, министр утвердил «Инструкцию военно-морским агентам», обобщавшую опыт недавней маньчжурской кампании[525].
Согласно новому положению о Морском Генеральном штабе, в задачи иностранной части входили сбор и обработка сведений о политическом положении, силах и средствах ведущих навалистских держав с учетом предстоящей войны. Таким образом, часть контролировала поступление информации от военно-морских атташе, секретной агентуры и разведывательных отделений штабов флотов и флотилий, фильтруя и анализируя данные для высшего начальства. Внутри этого органа использовался страноведческий принцип разграничения информационных потоков. Так, например, офицеры 3-го стола отвечали за изучение ситуации в тихоокеанских державах – Японии, Китае и США[526].
Свою окончательную форму накануне глобального конфликта центральный орган военно-морской разведки приобрел 11 (24) октября 1911 г., когда в статистической части Морского Генерального штаба появился иностранный отдел по изучению флота[527]. Эта структура, как и ее предшественники, занималась анализом разведывательной информации, поступавшей из указанных выше источников и служившей основой для подготовки «описаний военно-морской стратегической обстановки», которые затем передавались в оперативные части штаба для разработки планов военных действий на морях и океанах.
В нашу непосредственную задачу не входит детальное рассмотрение комплекса проблем совершенствования российской военной разведки после дальневосточной кампании 1904–1905 гг. Но даже краткий обзор изменений, затронувших ее на протяжении последнего десятилетия существования империи, свидетельствует о реальном превращении разведывательной службы в важнейший самостоятельный институт вооруженных сил страны.