Глава 29

Внутри крепость оказалась ещё более впечатляющей, чем снаружи.

Кьяртан вёл меня по бесконечным коридорам, освещённым магическими огнями, парящими под сводчатыми потолками, и я не могла оторвать взгляд от того богатства, что окружало нас со всех сторон. Стены были украшены гобеленами, изображающими батальные сцены — драконы в полёте, сражения с древними чудовищами, короли, склоняющие головы перед крылатыми владыками. На постаментах стояли артефакты, от которых исходило слабое свечение — мечи с рунами на клинках, шлемы, инкрустированные драгоценными камнями, чаши из чистого золота, в которых плескалось что-то светящееся.

Золото. Везде золото.На стенах, на полу, на колоннах — узоры из золотых прожилок, вплетённых в чёрный камень, словно кто-то вылил расплавленный металл прямо в стены и заморозил навечно. Богатство, накопленное за века, лежало здесь просто так, без охраны, без замков, потому что кто осмелится забраться в логово клана Пепельных?

Никто в здравом уме.

— Впечатляет, правда? — спросил Кьяртан, не оборачиваясь, но я слышала в его голосе лёгкую усмешку, словно он чувствовал моё изумление без слов.

— Мягко говоря, — пробормотала я, останавливаясь перед одной из витрин, за стеклом которой лежала книга — древняя, с потрескавшейся кожаной обложкой, исписанной рунами, которые светились золотом. — Это что, гримуар Первого Круга? Я думала, их все уничтожили после Восстания.

— Почти все, — согласился он, останавливаясь рядом. — Этот уцелел. Мой прадед выкупил его с чёрного рынка за сумму, на которую можно было купить целое королевство. Читать его нельзя — слишком опасно. Но выбрасывать знания считается преступлением.

Я посмотрела на него, пытаясь понять, шутит он или нет, но его лицо оставалось совершенно серьёзным. Драконы. Конечно, для них знание важнее золота. Хотя золота у них тоже хватало с избытком.

— Коллекционируешь опасные штуки? — спросила я, отходя от витрины и оглядывая дальнейший коридор, уставленный скульптурами и оружием на стенах. — Хобби интересное. Опасное, но интересное.

— Не коллекционирую, — поправил он, снова двигаясь вперёд. — Охраняю. Это разница. Если что-то слишком опасно для мира, оно должно быть под присмотром тех, кто достаточно силён, чтобы удержать его. Мы, Пепельные, считаем себя стражами. Хранителями равновесия.

— Звучит благородно, — заметила я, не сдержав сарказма. — Особенно учитывая, что один из ваших “хранителей” терроризировал деревню, сжигая дома.

Кьяртан резко остановился.

Я замерла, чувствуя, как воздух вокруг сгустился, стал тяжелее, словно сама крепость отреагировала на его эмоции. Он стоял ко мне спиной, неподвижный, напряжённый, и я поняла — сказала лишнее. Слишком рано. Слишком больно.

Идиотка.

Зачем ты сказала это?

Но отступать было поздно. Слова уже прозвучали, и теперь висели между нами, как занесённый нож.

Кьяртан медленно обернулся, и на его лице читалось что-то странное — не ярость, не боль, а какая-то усталая печаль, смешанная с горечью.

— Он был безумен. Но он мой брат.

— Я не сказала… пыталась остановить его, понимала, что что-то не так, он нападал бессистемно. А ваши так не делают, — сказала я тихо, и голос дрогнул на последнем слове. — Пыталась заманить в ловушку, усыпить, но он сопротивлялся. Атаковал. Я защищалась. И не только, конечно...

— Я знаю, — ответил Кьяртан, и в серебристых глазах мелькнуло понимание, которое почему-то задело больнее, чем обвинение. — Поэтому ты жива, Рен. Если бы я считал тебя убийцей, ты бы не дожила до конца той ночи. Но ты… Защищала людей. Я понимаю это. И всё равно не могу простить. Пока не могу. Он был моим братом.

Молчание растянулось между нами — тяжёлое, липкое, полное невысказанного.

Я хотела сказать что-то, извиниться, объяснить, но слова застревали в горле, потому что какие слова могли вернуть ему брата? Никакие. Никакие слова не могли изменить того, что я сделала.

Я убила его брата.

И теперь я здесь, в его доме, и он называет меня своей.

Какой абсурд.

Кьяртан вздохнул, проводя рукой по лицу, и усталость на его чертах стала ещё заметнее.

— Пойдём, — сказал он тихо, снова поворачиваясь и двигаясь вперёд. — Хочу показать тебе кое-что.

Я последовала за ним, не зная, чего ожидать, но чувствуя нарастающее беспокойство, которое скребло когтями по внутренностям.

Мы остановились перед одной из дверей — высокой, из тёмного дерева, украшенной резьбой, изображающей драконов в полёте. Кьяртан замер, глядя на неё так, словно видел что-то, недоступное моим глазам. Его рука легла на рукоять, пальцы сжались, побелели на костяшках, и я поняла — ему тяжело. Очень тяжело.

— Кьяр? — позвала я тихо, используя сокращение имени, которое само слетело с языка, хотя я не планировала этого.

Он вздрогнул, словно очнувшись, и повернул голову ко мне. В глазах читалась боль — глубокая, старая, не утихшая за годы.

— Здесь жил мой брат, — произнёс он тихо. — После его смерти я не входил сюда. Не мог. Не хотел видеть его вещи, чувствовать запах, вспоминать. Но сегодня… Сегодня я должен.

Господи.

Он ведёт меня в комнату того, кого я убила.

Зачем?

Чтобы показать, что я отняла? Чтобы я почувствовала вину сильнее?

Но спрашивать не стала. Просто стояла молча, наблюдая, как он открывает дверь — медленно, осторожно, словно боялся, что за ней окажется что-то страшное.

Дверь распахнулась, впуская нас в комнату, и я замерла на пороге.

Внутри было… тихо. Спокойно. Словно время остановилось здесь и больше не решалось двигаться вперёд.

Комната была просторной, с высокими потолками и большими окнами, выходящими на бескрайнее небо. Кровать стояла у дальней стены — широкая, застеленная тёмно-синим покрывалом, на котором лежали подушки, аккуратно расправленные, словно кто-то готовился лечь спать, но так и не лёг. На тумбочке стояла свеча, давно погасшая, воск застыл, образуя причудливые наплывы.

Стол у окна был завален свитками — старыми, пожелтевшими, исписанными аккуратным почерком. Рядом лежало перо, чернильница, несколько книг, страницы которых были заложены закладками. На подоконнике стоял горшок с засохшим цветком — когда-то, наверное, он был красивым, но теперь остались только хрупкие стебли и осыпавшиеся лепестки.

А у окна, рядом с креслом, обитым бархатом, стояла арфа.

Изящная, из светлого дерева, с золотыми украшениями на раме. Струны блестели в лунном свете, проникающем сквозь окна, и казалось, что стоит только прикоснуться — и они зазвучат, наполнив комнату мелодией.

Я замерла, глядя на всё это и чувствуя, как внутри что-то сжимается, давит на рёбра, не даёт дышать.

Он жил здесь.

Читал, писал, играл на арфе.

Был человеком — нет, драконом, но живым, с мечтами, интересами, чувствами.

А я убила его.

Кьяртан прошёл внутрь, медленно, словно боялся потревожить покой этого места. Остановился у арфы, провёл пальцами по струнам, и тихий, печальный звук разнёсся по комнате, эхом отражаясь от стен.

— Он любил музыку, — произнёс Кьяртан тихо, не оборачиваясь, и в голосе прозвучала такая боль, что моё сердце сжалось от сочувствия, которое я не хотела чувствовать. — Играл каждый вечер. Часами. Говорил, что музыка помогает ему справиться с огнём внутри. Что она успокаивает зверя, делает его… человечнее.

Он замолчал, глядя на арфу так, словно видел брата, сидящего в кресле и перебирающего струны. Потом отошёл к столу, взял со столешницы что-то небольшое — рамку — и повернулся ко мне.

— Смотри, — сказал он тихо, протягивая её.

Я подошла, взяв рамку дрожащими пальцами, и опустила взгляд на портрет.

Молодой дракон смотрел на меня с холста — красивый, с золотистыми волосами, падающими на плечи, и яркими зелёными глазами, полными жизни и искреннего любопытства.

Я стояла, сжимая рамку так сильно, что пальцы побелели, и чувствовала, как внутри что-то рушится — медленно, неотвратимо, как обвал, который невозможно остановить. Слёзы навернулись на глаза, затуманивая зрение, и я не могла их сдержать. Они текли по щекам — горячие, солёные, полные той боли, что копилась внутри с момента, как я узнала, кого убила.

Слёзы не переставали течь, и я не пыталась их остановить. Просто стояла, глядя на это улыбающееся лицо и чувствуя, как вина разъедает изнутри, оставляя только пустоту и бесконечную боль.

— Прости меня, — прошептала я, обращаясь к портрету, словно он мог услышать. — Прости. Я не хотела.

Голос сорвался окончательно, и я закрыла глаза, чувствуя, как рыдания сотрясают грудную клетку.

Тёплые руки легли мне на плечи, развернули к себе, и я оказалась прижата к широкой груди Кьяртана. Он обнял меня — крепко, почти отчаянно, одной рукой прижимая мою голову к своему плечу, второй обхватывая за талию.

— Тише, — прошептал он, и в голосе прозвучала та же боль, что разрывала меня изнутри. — Тише, Рен. Я знаю.

— Я убила его, — всхлипнула я, вцепляясь в его рубашку так сильно, что ткань затрещала. — Я убила твоего брата. Как ты можешь… Как ты можешь держать меня так? Прощать?

— Потому что ты не виновата. Не больше, чем он сам. Вы оба… просто оказались в неправильном месте в неправильное время. И я… Я простил тебя, Рен. В ту ночь, когда увидел твои глаза и понял, что ты тоже жертва этой чёртовой судьбы. Мы враждуем веками. Вы впитываете эту вражду с материнским молоком. Я знаю это. И что-то наконец попытаюсь изменить. Сейчас, с вашим королем, вашим новым королем, который не взращивает вражду между нами как розы в саду, все возможно. Потому что жертвы чудовищны. А зачем?

Его слова обрушились на меня, тяжёлые и тёплые одновременно, и я не знала, верить ему или нет, но хотелось. Так отчаянно хотелось поверить, что я не монстр, что могу быть прощена, что есть шанс на искупление.

Я прижалась к нему сильнее, чувствуя, как его объятия становятся единственной опорой в мире, который рушился вокруг.

И в этот момент, сквозь слёзы и боль, я почувствовала что-то новое — тёплое, пугающее, совершенно неуместное.

Привязанность.

К тому, кто держит меня в плену.

К тому, чей брат умер от моей руки.

Какой же это абсурд.

Кьяртан наклонился, его губы коснулись моего виска — нежно, почти благоговейно, и я замерла, не зная, что делать, как реагировать на эту неожиданную нежность.

— Всё будет хорошо, — прошептал он. — Обещаю. Ты в безопасности. Со мной.