Глава 14

Я провела следующий час в состоянии, которое можно описать как управляемую панику. Улыбалась гостям, принимала поздравления, позволяла Келену держать себя за руку, и всё это время часы тикали, отсчитывая минуты до полуночи. Метка пульсировала — не болезненно, но настойчиво, как второе сердце, напоминающее о том, кому я принадлежу на самом деле.

Не пойду.

Останусь здесь, среди людей, света, безопасности.

Пусть попробует забрать меня силой.

Но даже формулируя эти мысли, я знала — обманываю себя. Он не станет применять силу. Выполнит угрозу. Подойдёт к Келену, скажет несколько слов, покажет метку, и всё рухнет. Помолвка. Доверие. Будущее.

И я не смогу этого допустить.

Потому что ты слабая.

Потому что защищаешь его чувства, а не свою свободу.

Или просто ищешь оправдание тому, что часть тебя хочет пойти.

Без пяти полночь я почувствовала взгляд. Обернулась и увидела его у дальней стены — всё ещё в облике Сендре, всё ещё безупречно одетого, всё ещё улыбающегося той улыбкой, что обещала наказание за непослушание.

Он поднял бокал в ироничном тосте и кивнул в сторону выхода.

Время вышло.

Я отцепила руку Келена, наклонилась к нему.

— Мне нужно в дамскую комнату, — прошептала я, целуя его в щёку. — Скоро вернусь.

Он кивнул, не заподозрив ничего, и я направилась к выходу, чувствуя, как ноги подкашиваются с каждым шагом. Прошла мимо Кьяртана, не глядя на него, и услышала, как он следует за мной — тихо, почти неслышно, как хищник, идущий за добычей.

Коридор был пуст. Музыка и смех гостей доносились приглушённо, как эхо другой жизни — той, что я теряла с каждой секундой.

Рука легла на мою спину — не грубо, но властно — направляя в сторону одной из переговорных комнат. Дверь открылась, я шагнула внутрь, и он вошёл следом, запирая замок щелчком, который прозвучал приговором.

Развернулась, намереваясь что-то сказать — потребовать объяснений, обвинить, оттянуть неизбежное хоть на минуту — но он не дал. Шагнул вперёд, поймал моё лицо ладонями, притянул к себе и поцеловал так, что мир исчез.

Не нежно. Жёстко. Требовательно. Его губы завладели моими, язык проник в рот, требуя подчинения, и тело откликнулось мгновенно — предательски, позорно, абсолютно. Колени подогнулись, дыхание сбилось, руки сами потянулись к его плечам, цепляясь за ткань костюма, пытаясь удержаться на ногах.

Ненавижу.

Ненавижу, как легко он разрушает все барьеры.

Он оторвался от моих губ, глядя сверху вниз с той смесью торжества и голода, что заставляла внутренности сжиматься от страха и предвкушения одновременно.

— Думала, помолвка тебя защитит? — спросил он негромко, и в голосе звучало тёмное веселье. — Думала, кольцо на пальце изменит то, кому ты принадлежишь?

— Я не… — начала я, но он приложил палец к моим губам, останавливая.

— Не лги, — прервал он мягко. — Не мне. Не сейчас.

Руки скользнули к моей спине, нашли застёжку платья. Один рывок — и ткань поддалась, расходясь под его пальцами. Я почувствовала, как прохладный воздух касается обнажённой кожи, как платье сползает с плеч, и паника вспыхнула с новой силой.

— Здесь нельзя, — прошипела я, хватая его за руки. — За дверью люди, они услышат…

— Тогда придётся быть тихой, — ответил он, усмехаясь. — Или хочешь, чтобы твой жених прибежал на крики и увидел, как я трахаю его невесту на столе для переговоров?

Платье упало к ногам, оставляя меня в одном белье. Он сделал шаг назад, окидывая взглядом — медленно, оценивающе, с той собственнической уверенностью, что заставляла кожу покрываться мурашками.

— Красиво, — произнёс он наконец. — Но было бы ещё красивее порванным.

И я осталась обнажённой перед ним, дрожащей, разъярённой и ужасно, стыдно возбуждённой.

Что со мной не так?

Почему это заводит?

Почему страх смешивается с желанием так, что не понять, где кончается одно и начинается другое?

Он подхватил меня на руки, словно я ничего не весила, и усадил на край стола — тяжёлого, массивного, предназначенного для важных решений, а не для того, чтобы служить местом разврата. Раздвинул мои ноги, встав между ними, и я почувствовала твёрдость его члена через ткань брюк, прижимающуюся к влажной плоти.

— Твоя помолвка ничего не меняет, — произнёс он, расстёгивая ремень. — Ты была моей. Остаёшься моей. И будешь моей, пока я не решу иначе.

Он вошёл одним толчком — резко, глубоко, без предупреждения — и я вскрикнула от неожиданности и острой вспышки ощущений, граничащих с болью и удовольствием. Рука накрыла мой рот, заглушая звук.

— Тихо, — прошептал он в ухо, и голос был бархатным, несмотря на жестокость действий. — Не хочешь, чтобы гости услышали, как ты стонешь.

Он начал двигаться, и каждый толчок был глубже предыдущего, жёстче, безжалостнее. Стол скрипел под нашим весом, мои ногти впивались в его плечи через ткань костюма, тело выгибалось навстречу, требуя большего, несмотря на все попытки разума остановить это безумие.

Стыдно.

Должно быть стыдно.

Но я хочу ещё.

Хочу жёстче.

Хочу, чтобы он полностью уничтожил остатки контроля.

Его рука убралась с моего рта, скользнула вниз, нашла клитор и начала давить — круговыми движениями, безжалостно точными. Я закусила губу, пытаясь сдержать стоны, но он видел — видел, как я рассыпаюсь под его руками, как тело предаёт каждую попытку сопротивления.

— Посмотри на себя, — прошептал он, подталкивая моё лицо к большому зеркалу на стене. — Посмотри, как ты принимаешь меня. Как твоё тело создано для того, чтобы я владел им.

Я увидела своё отражение — растрёпанные волосы, размазанная помада, покрасневшая кожа, глаза, затуманенные похотью. Увидела его за собой — контролирующего, властного, абсолютно уверенного. И самое страшное — увидела правду.

Мне это нравилось.

Нравилась его жёсткость, нравилось, что он не спрашивал разрешения, нравилось, что брал так, будто имел полное право. Нравилось чувствовать себя его собственностью, несмотря на все попытки убедить себя в обратном.

Я сломана.

Он сломал меня.

И я не хочу, чтобы меня чинили.

Оргазм накрыл неожиданно — волной, захлестнувшей с головой, вырывающей крик из горла. Он поймал звук, зажав рот рукой, и продолжал двигаться, растягивая удовольствие до той грани, где оно становилось невыносимым.

— Ещё раз, — приказал он, ускоряясь. — Кончи для меня ещё раз, охотница. Покажи, насколько ты моя.

Я попыталась отрицать, замотать головой, но тело не слушалось. Второй оргазм был сильнее первого — разрушительным, уничтожающим последние остатки сопротивления. Я кричала в его ладонь, содрогаясь всем телом, и чувствовала, как он напрягается, доходя до собственного предела.

Он кончил глубоко внутри, не спрашивая, не предупреждая, помечая меня самым первобытным способом. Остался в этой позиции несколько секунд, тяжело дыша мне в шею, и я чувствовала биение его сердца, синхронизирующееся с моим.

Единое целое.

В этот момент мы — единое целое.

И это пугает больше, чем всё остальное.

Он вышел медленно, и я почувствовала пустоту — физическую и эмоциональную. Отступил, оглядывая меня с той же собственнической удовлетворённостью, что и раньше.

— Красиво, — повторил он, застёгивая брюки. — Особенно когда понимаешь, что это принадлежит мне.

Я соскользнула со стола на ватных ногах, пытаясь собрать остатки одежды. Платье было безнадёжно испорчено — помятое, с оторванной застёжкой. Я попыталась натянуть его обратно, но ткань не держалась, сползая с плеч.

Паника вернулась с удвоенной силой.

— Я не могу вернуться в зал в таком виде, — прошептала я, чувствуя, как начинается истерика. — Все поймут… Келен увидит…

Он поправил платье на мне как мог, но результат был плачевным. Всё равно видно — помятость, отсутствие застёжки, размазанный макияж.

— Возвращайся в зал, — произнёс он, открывая дверь. — Через полчаса. Пусть гости немного поволнуются.

Он вышел первым, не оглядываясь, оставляя меня одну в этой комнате, пропахшей сексом и разрушенными иллюзиями.

Тридцать минут — это вечность, когда сидишь в пустой комнате, пытаясь привести себя в порядок подручными средствами. Я нашла салфетки в ящике стола, вытерла размазанную косметику, попыталась причесаться пальцами. Платье… что ж, с платьем ничего не поделаешь. Оно выглядело так, будто побывало в центре урагана.

Или страстного секса.

Что, в общем-то, правда.

Я вернулась в зал, стараясь держаться уверенно, но первые же взгляды показали — все видят. Гости перешёптывались, прикрывая рты ладонями, кидая любопытные, осуждающие, скандально заинтересованные взгляды.

Сплетни.

К утру весь город будет обсуждать, что случилось с невестой героя гвардии.

Келен увидел меня и застыл. На его лице промелькнуло непонимание, затем беспокойство, затем что-то похожее на подозрение.

Он подошёл быстро, взял за руку, отвёл в сторону.

— Где ты была? — спросил он тихо, но в голосе звучала сталь. — Рен, что произошло? Ты выглядишь…

Он замолчал, не в силах подобрать слова, но я видела их в его глазах.

Растрёпанной.

Помятой.

Как будто только что вышла с любовного свидания.

— Мне стало плохо, — соврала я, и голос дрожал так убедительно, что почти поверила сама. — Пошла подышать воздухом, споткнулась на ступеньках, упала… Платье зацепилось… Прости, я испортила вечер.

Он смотрел на меня долго, изучающе, и я видела борьбу в его глазах — желание поверить против инстинктов, которые кричали, что что-то не так.

— Может, пора домой? — предложил он наконец. — Ты устала. Это был долгий день.

Я кивнула, благодарная за возможность сбежать.

Мы начали прощаться с гостями, и тут я почувствовала взгляд. Обернулась и встретилась глазами с Кьяртаном.

Он стоял у колонны, держа бокал и улыбаясь — широко, торжествующе, абсолютно довольный собой. Поднял бокал в ироничном тосте, и губы беззвучно произнесли:

«До следующего раза, охотница».