Элла

Мама звонит в тот момент, когда я стою посреди кухни с кружкой давно остывшего кофе и пытаюсь понять, что мне делать дальше с собственной жизнью.

Виктора взяли, и ему светит приличный срок. Малиновского, не самую большую нашу проблему, но тоже, кажется, вот-вот выпрут.

Макар ведет себя так, будто у нас с ним все уже давно решено, просто я где-то задержалась и не успела подписать нужные бумаги.

А я… А я, кажется, опять пытаюсь усложнить то, что и без меня неплохо движется в сторону счастья.

Телефон вибрирует на столе.

Мама, да...

Я морщусь. И, клянусь, если бы это была не она, я бы просто не взяла трубку. Но не ответить на вызов, когда звонит мать, все равно что не заплатить налоги. Потом все равно придется, но уже с пенями.

— Алло.

— Ну, слава богу! — начинает она безо всякого приветствия. — Сама не звонишь, так хоть трубку берешь, когда…

Бла-бла-бла. Началось. Я закрываю глаза, пропуская мимо ушей окончание ее тирады.

— Мам…

— Что «мам»? Ты когда в последний раз звонила? А писала когда? Умотала черт знает куда — и все. Думаешь, я не переживаю? У меня, между прочим, давление. И возраст. И нервы не железные.

— У меня была уважительная причина.

— Ой, только не надо мне сейчас про занятость. Все заняты. Но матери можно хотя бы сообщение написать. Одно. Короткое. «Жива». Все. Буквально четыре буквы.

— Жива, хотя могла и не выжить. Мне Виктор угрожал.

На том конце резко становится тихо.

— Что? — наконец спрашивает мама. И голос у нее уже другой. Без привычного боевого задора.

— То. Он объявился. Сначала писал. Потом как-то выследил нас и подкараулил в подъезде. А на днях пытался поджечь мой ПВЗ.

Пусть знает. Мне надоело оправдываться и каждый раз ей объяснять, что у моего переезда, который кажется матери блажью, были свои весомые причины.

— Господи Иисусе… — выдыхает мама. — Ты серьезно?

— Более чем.

— И я об этом узнаю только сейчас?!

— Не хотела тебя пугать. Впрочем, о том, что Виктор угрожал мне из тюрьмы, я тебе сто раз говорила.

— Элла, ты нормальная вообще? То есть тебе угрожает психопат, а ты меня «не хотела пугать»? Знаешь что? Возвращайся-ка ты домой!

— Нет, мам. Виктора уже арестовали, так что он еще долго не сможет нас потревожить, а у меня... Здесь уже своя жизнь.

— Ну, какая жизнь в этой глуши? Что ты придумываешь?

Я ставлю кружку на стол, оборачиваюсь и наталкиваюсь на внимательный взгляд. А вот и он. Виновник моей нынешней тахикардии. В форме. Огромный. Уставший. Красивый, зараза, до невозможности. В руках какие-то бумажки…

— Элл, — говорит он с порога, будто не заметив, что я общаюсь по видеосвязи. — Ну, долго тебя ждать? Мы же к отцу собрались. Забыла?

Я замираю.

— А это… кто? — требовательно глядит на меня мама.

Господи. Я закрываю глаза и с тоской думаю о том, что иногда пожары все же предпочтительнее родительских расспросов.

— Мам…

— Элла! — вцепляется в меня бульдогом мать, при этом умудряясь шептать. — Что это за мужчина?

— Макар. Мы вместе…

— И чего он командует? Элла! Только не говори, что нашла Витю номер два!

Она все так же шепчет, склонившись к камере и делая максимально «страшные» глаза. Но это нелепо! Макар прекрасно все слышит. И почему-то улыбается.

— Он не командует. Нам действительно надо ехать.

— Конечно. Они сначала никогда не командуют.

Макар усмехается. Очень по-мужски. Очень самоуверенно и очень-очень раздражающе. Ар-р-р. А потом забирает у меня телефон. Ага. Просто берет и забирает.

— Здравствуйте, — говорит он своим спокойным, бархатным голосом, от которого у меня самой иногда подгибаются колени. — Рад с вами, наконец, познакомиться. Меня зовут Макар Милый. Принимайте зятя.

Я роняю челюсть.

На том конце мама, судя по всему, тоже.

— Молодой человек…

— Уже не очень молодой, но спасибо.

— Вы сейчас шутите?

— Ах, если бы.

Я смотрю на него так, будто впервые вижу. А он стоит, опершись бедром о стол, и с таким спокойствием беседует с моей матерью, словно каждый день объявляет женщинам старшего поколения о своих матримониальных планах.

— Мам, — вклиниваюсь я, пытаясь отобрать телефон. Но Макар поднимает руку, останавливая меня одним жестом. Господи. И почему это действует?

— Как родитель, я хорошо понимаю ваши переживания о дочери. Но смею заверить, что рядом со мной Элла находится в безопасности.

— Ты совсем ненормальный? — рычу я, сама не очень понимая, почему так реагирую на происходящее. Наверное, все дело в том, что Макар просто не знает, с кем связался. Она же нас теперь никогда не оставит в покое! Одно радует — с такими расстояниями в гости мама к нам не наездится.

— Ладно, мам, давай… Мы спешим!

Видно, нам удается здорово ее шокировать, потому что никаких возражений за этим моим не слишком любезным прощанием не следует. И обвинений тоже.

Извернувшись, все же забираю у Милого телефон. Отбиваю вызов и, подняв на него взгляд, укоризненно покачиваю головой.

— Что-то ты совсем распоясался.

— Жалуешься?

Я смотрю на него еще с секунду и закатываюсь хохотом:

— Пока не решила. Пойдем, жених, — говорю я, хватая сумку. — А то нас, наверное, и впрямь заждались.

— Вот. Совсем другое дело, — кивает он и, открыв передо мной дверь, добавляет: — Люблю, когда женщина быстро принимает верные решения.

— Я пока только в машину сажусь. Не обольщайся.

— Ну-ну, посмотрим, что ты потом запоешь.

На улице нас, конечно же, уже поджидают дети. Поэтому Макар и спешил.

Кирилл сидит на лавочке, важно закинув ногу на ногу. Николь крутится вокруг него юлой и, не замолкая ни на секунду, отчитывается в том, как мы жили, пока он был в училище.

День стоит удивительно теплый для марта. Небо чистое, звонкое. Конечно, еще достаточно прохладно, но на солнце аж припекает. Неудивительно, что снега почти не осталось — так, лишь кое-где под деревьями еще можно увидеть небольшие грязные кучки, а так асфальт чистый, местами уже сухой, ветер с залива тянет солью и чем-то горьким. Никак, водорослями?

Николь первой замечает нас и с визгом срывается с места.

— Ну что?! Едем, наконец? Вы чего так долго?

— Едем.

Мы садимся в машину. Дети на заднем сиденье тут же возобновляют свой разговор, будто тот не прерывался вовсе. Николь уверяет, что в ее садике уже распустились цветы, Кирилл не верит, потому что «какие цветы, если еще даже лягушки не проснулись?». Я одна не понимаю, при чем тут вообще лягушки? Перевожу взгляд на Макара, тот пожимает широченными плечами. Ну, ладно. У детей, как известно, какая-то своя логика.

Я уверена, что мы едем к Ивану Сергеевичу — после выписки было бы странно к нему не заехать, поэтому поначалу вообще не слежу, куда именно Макар рулит. Подставляю солнцу лицо и блаженно жмурюсь, запрещая себе думать о том, что скажет Иван Сергеевич, узнав о наших с Макаром планах. Город, умытый ярким мартовским солнцем, кажется совсем не таким унылым, как зимой.

Только когда машина вместо знакомого поворота к отцовскому дому сворачивает в сторону поселка, я настораживаюсь.

— Мы куда? — интересуюсь, отрываясь от созерцания мира.

— Надо кое-что взять из времянки, — отвечает Макар, не глядя на меня. — Отцу отвезу. Лопату штыковую. Он вчера ныл, что свою где-то посеял.

— А-а-а, — тяну я, абсолютно не находя подвоха в таком ответе.

Когда мы въезжаем в поселок, солнце уже медленно клонится к закату, но света еще хватает. Он золотистый, медовый, растекается по заборам и крышам, по последним лужам, в которых отражается небо в огненных всполохах.

Макар паркуется у своего участка. Я выхожу из машины, не упустив возможности еще раз полюбоваться округой и помечтать. Нога подворачивается, угодив в неглубокую канавку. Я чертыхаюсь, опускаю взгляд и замечаю следы явно тяжелой техники, избороздившие влажную глину.

Брови подскакивают вверх.

— Что тут происходило?

Макар обходит машину, открывает заднюю дверь, выпускает детей и только потом поворачивается ко мне с совершенно невинным выражением лица.

— Где?

— Макар!

— Ну, иди, посмотри! — фыркает.

Иду! И останавливаюсь, не веря своим глазам. Там, где еще совсем недавно были только колышки, пустая земля и мои бесстыдные фантазии про террасу, теперь все в бетоне. Свежезалитый фундамент матово поблескивает на солнце. Аккуратные бетонные ленты, как строгий карандашный эскиз, намечают расположение комнат, коридоров и будущей кухни, о которой я успела столько нафантазировать!

— Боже мой… — шепчу я. У меня даже пальцы начинают покалывать. Я оглядываюсь на Макара так резко, что волосы бьют по лицу.

— Это… Это что, правда?

— Ну, или у нас массовая галлюцинация, — хмыкает Макар.

Дети, естественно, уже несутся к фундаменту.

— А это что за бордюрки? — интересуется Кирилл, перепрыгивая через один из выступов.

— Осторожно! — одновременно восклицаем мы с Макаром.

Сын замирает в воздухе, каким-то чудом приземляется обратно и делает вид, что именно так и задумывалось. Николь обходит бетон по кругу в попытке угадать.

— Так что это? — уточняет она.

— Основание будущего дома, — отвечает Макар.

— Прямо настоящего?

— А бывают фальшивые? — ворчу я, все еще не в силах оторвать глаз от этой красоты.

— Бывают, — не моргнув глазом, отвечает Макар. — У куклы Барби.

Николь явно считает это достойным аргументом и кивает.

— А кто в нем будет жить? Мы? — осторожно так, будто бы между делом, допытывается детеныш. Но я-то вижу, что для нее это крайне важно! И Макар видит, да… На секунду он замолкает. Смотрит сначала на меня, потом на детей, и, клянусь, я в этот момент даже не дышу!

— Мы, — соглашается. — Если вы, конечно, не против того, чтобы мы с Эллой поженились.

Стоит его словам стихнуть, как на нас обрушивается такая звенящая тишина, будто даже ветер притих, чтобы расслышать ответ.

— Мы? — одновременно переспрашивают дети.

— Все вместе? — в голосе Кирилла столько надежды, что у меня в груди начинает жечь.

— Ну, если все пойдет как надо, — пожимает плечами Макар. — Так вы не против?

— Я за! — первой вопит Николь и подпрыгивает так высоко, будто прямо сейчас готова взлететь.

— Я тоже! — мгновенно подхватывает Кирилл. — Только у меня условие.

— Началось, — бурчит Макар.

— Собака.

— Нет.

— Тогда кот.

— Ни в коем случае.

— Хомяк? — с надеждой вносит новое предложение Кирюха.

— Кирилл, — подаю голос я, смеясь и плача одновременно. — Еще даже дома нет. А ты уже торгуешься.

Я стою и смотрю на них. На этих двух шумных, активных детей, которые уже вообразили тут и качели, и собаку, и хомяка с целым приусадебным участком. На только-только залитый фундамент. На солнце, окрасившее в золото океан. На Макара, который опять делает вид, будто ничего особенного не происходит, хотя сам только что перевернул с ног на голову мою жизнь. И, кажется, еще немного — и спрятать слезы уже не получится.

— Кстати, раз уж все так удачно складывается… Предупреждаю сразу: на бриллианты денег у меня не осталось. Все вон туда ушло, — кивает он на фундамент. — Так что придется тебе довольствоваться этим. Ничего?

— Да черт с ним — с кольцом! — пожимаю плечами я, хотя внутри все равно что-то немножко, совсем чуточку, но сжимается. Не потому, что мне так уж нужны бриллианты. Просто… Во мне еще, наверное, жива девочка, которой хочется немного романтики.

— Да? — щурится Макар.

— Да. Мне и так хорошо.

— Врушка, — замечает он и, прежде чем я успеваю возмутиться, достает из кармана маленькую коробочку.

У меня перехватывает дыхание.

— Макар…

— Что? — ворчит он, но уши у него, между прочим, становятся совершенно предательски-красными. — Не жди, что тут что-то особенное.

Коробочка открывается и... Все он врет! Он купил просто потрясающее колечко! Именно такое, какое мне самой никогда не хватило бы наглости выбрать. Скромное, но не дешевое. Прекрасное. И почему-то до боли «моё».

Я действительно начинаю плакать.

— Господи… Да что ж ты ревешь-то? — пугается Макар. — Я же сказал — без бриллиантов. Или ты именно из-за этого, да? Я так и знал!

Я смеюсь сквозь слезы. Легонько бью его по губам:

— Дурак.

И под улюлюканье детей вешаюсь ему на шею.