Чистота тела, говорит Бэкон, есть то же, что приличие в нравах: она свидетельствует об уважении, которое человек испытывает к обществу и к самому себе, поскольку человек должен себя уважать.
Густонаселенный город требовал эффективного решения повседневных бытовых проблем. Вопросами водоснабжения, уборки и освещения улиц, вывоза бытовых отходов, эвакуации нечистот, обеспечения безопасности на улицах занимались и городские чиновники, и столичная полиция. Как же справлялись власти с грузом этих забот в те времена, когда еще не существовало ни водопровода, ни канализации, ни электричества?
В XVIII в. парижане продолжали активно пользоваться водой Сены и ее притока Бьевра, протекавшего по левому берегу. Тем не менее власти все же благоразумно ограничивали ее использование. Так, круглый год запрещалось брать воду, купаться и стирать белье в малом рукаве Сены — напротив больницы Отель-Дьё и на всем отрезке между площадью Мобер и Новым мостом, — настолько она была загрязнена. В летнюю жару, когда вода стояла низко, генеральный лейтенант полиции издавал распоряжение, запрещавшее пользоваться водой большого рукава Сены от порта Сен-Поль (ныне набережная Целестинцев) до набережной Эколь (то есть до Лувра). Тем не менее жители окрестных домов все равно ходили к реке с ведрами.
Горожане, жившие далеко от набережных, пользовались колодцами. Некоторые из них являлись общественными, например старинный колодец Любви (Амур) на перекрестке улиц Гранд-Трюандери и Петит-Трюандери (он появился еще в 1252 г.) или колодец Сертен, вырытый в 1572 г. на углу улицы Фромантель и тупика Шартьер. Колодец на площади Пюи-де-л’Эрмит с конца XVI в. снабжал водой многолюдный квартал улицы Муфтар. Но большинство колодцев находились в частном владении. Сколько их было в те времена, никто не знает, ведь их перепись проводилась только раз: в 1870 г. во время осады столицы Франции пруссаками парижане насчитали у себя почти 30 тыс колодцев. Можно предположить, что и столетием раньше счет шел на тысячи. Хотя в городе трудилась целая армия чистильщиков колодцев, вода в них оставалась грязной, дурно пахла и нередко способствовала распространению инфекционных заболеваний, в частности, провоцировала вспышки холеры. Это было связано с тем, что вода плохо отфильтровывалась, ведь по большей части парижские колодцы были не слишком глубокими: на левом берегу Сены подземный пласт воды залегал на глубине 6–7 м, на правом — на глубине всего 4–5 м, и лишь возле холма Св. Женевьевы колодцы уходили вглубь на три десятка метров — там вода была почище. Колодцы располагались во дворах жилых домов и вынужденно соседствовали с выгребными ямами. Мерсье возмущался тем, что эти ямы «пропускают содержащиеся в них вещества в соседние колодцы. Булочники пользуются колодезной водой, и таким образом самый общеупотребительный пищевой продукт поневоле оказывается пропитанным этими зловонными и вредными частицами».
Королевская декларация о взимании 450 тыс. ливров с домовладельцев Парижа и его предместий на очистку улиц и фасадов домов от грязи, содержание общественных фонарей и помп, а также об отчете перед ними о потраченных средствах. Подписана Людовиком XV в Версале 3 декабря и зарегистрирована Парижским парламентом 23 декабря 1743 г.
В отличие от колодцев, питьевые фонтаны снабжали парижан проточной водой. Именно оттуда обычно брали воду городские водоносы (водовозы, появившиеся в Париже в 1768 г., заполняли свои бочки на восточной оконечности острова Сен-Луи). Первый питьевой фонтан появился в Париже при Филиппе Августе в 1182 г. Этот Рыночный фонтан был сооружен на правом берегу Сены возле рынка Шампо. Вода в него шла из резервуаров, оборудованных на полях Сен-Жерве. В 1265 г. неподалеку был сооружен фонтан Невинных (сохранился до наших дней, хотя его четырежды переносили с места на место). Позже появились еще два фонтана — Мабюэ и Сент-Авуа.
В них поступала вода из Бельвиля, считавшаяся хуже качеством. В XIV–XV вв. столица обзавелась еще восемью фонтанами (Сен-Жюльен-де-Менетрие, Сен-Лё, Аппор Бодуайе, Бар-дю-Бек, Понсо, Рен, Трините, Сенк-Диаман); семь питьевых источников были оборудованы за чертой города (Пре-Сен-Жерве, Сен-Лазар, Сен-Лоран, Сен-Марнет, Вербуа, Фий-Дьё и Тампль). В XVI столетии появились только два новых фонтана (Круа-дю-Трауар и Бираг), зато старые были приведены в порядок и отремонтированы. В 1624–1628 гг. городские власти предприняли беспрецедентные усилия, оборудовав в городе еще тринадцать фонтанов (Кармелит, Порт-Сен-Мишель, Сен-Ком, Сен-Бенуа, Сент-Женевьев, Мобер, Сен-Северен, Пон-Сен-Мишель, Парви-Нотр-Дам, Кур-дю-Пале, Пляс-де-Грев, Пляс-Руаяль, Бюси). И хотя затем темпы замедлились, фонтаны продолжали появляться: Одриет (1634), По-де-Фер и Шаронн (1671), Руаяль (1673), Бушра (1695), Жарант (1700), Луи-ле-Гран (1707), Кольбер (1708), Хильдебер (1714), Гарансьер (1715), Монтрёй и Блан-Манто (1719), Катр-Сезон (1749). Во второй половине XVIII в. столетия новые фонтаны не оборудовались. Накануне революции в столице действовали пятьдесят пять фонтанов.
Вид на Новый мост и «Самаритянку» из-под аркад Королевского моста. Рисунок В. Ж. Николла. XVIII в.
Вода из фонтанов считалась чище колодезной, ведь ее источником были ключи, бившие на пригородных холмах. В город она поступала по акведукам, а дальше расходилась по подземным глиняным трубам. На правом берегу с XII в. действовали акведуки Пре-сен-Жерве и Бельвиля — они доставляли в город воду с холмов Менильмонтана и Сави. В начале XVII в. Бельвильский акведук стал более полноводным, поскольку в него были направлены воды источников, бивших на южных склонах холма Бют-Шомон: их забрали в свинцовые трубы при строительстве больницы Сен-Луи. Примерно в то же время акведук появился и на левом берегу — в Аркёе. Все парижские акведуки были оборудованы специальными смотровыми колодцами, которые позволяли следить за состоянием подземных труб и уровнем воды.
Фонтан Невинных. Гравюра 1788 г.
Парижан обслуживали и водяные помпы. С 1608 г. на Новом мосту действовала «Самаритянка» — помпа, ежедневно подававшая около 20 тыс. литров воды из Сены в Лувр и Тюильри (она получила это название, поскольку была украшена барельефом, изображавшим Иисуса и самаритянку у колодца). С 1673 г. две мощные помпы работали на мосту Нотр-Дам. Насосы часто ломались и требовали дорогостоящего ремонта, их содержание было убыточным. Тем не менее к их реконструкции привлекались самые знаменитые зодчие того времени: в 1719 г. «Самаритянкой» занимался первый архитектор короля и директор Академии архитектуры Робер Котт; в 1760 г. реконструкцию «Самаритянки» провел Анж Жак Габриель; дважды на протяжении XVIII столетия переоборудовались помпы моста Нотр-Дам. В 1777 г. братья Жак Константен и Огюстен Шарль Перье предложили городу решить проблему водоснабжения при помощи новейшего изобретения — паровой помпы. Поднятая ею вода должна была поступать в большие резервуары, отстаиваться и лишь затем перекачиваться в трубы питьевых фонтанов. Одну такую машину Перье установили в 1781 г. на правом берегу, возле подножия холма Шайо. В квартале Гро-Кайу в 1788 г. заработала вторая паровая помпа, снабжавшая водой жителей левого берега. Однако в том же году «Водяная компания» братьев Перье разорилась, и обе помпы перешли в собственность города. Они поставляли парижанам воду вплоть до 1858 г.
Новый мост и помпа «Самаритянка». Художник Н. Рагне. 1777 г.
Вода из колодцев и фонтанов использовалась для питья, приготовления пищи, уборки дома, легкого умывания. Но ведь людям требовались и более серьезные водные процедуры. В XVIII столетии — после двух веков «водобоязни» — парижане, как и прочие европейцы, вновь полюбили купаться. Накануне революции в столице Франции действовали около десятка заведений с парильнями, но их услуги стоили дорого, поэтому большинство горожан посещали дешевые и считавшиеся более полезными «холодные бани». Такие общественные купальни появились на берегах Сены в конце XVII в. — они были оборудованы на старых плоскодонных баржах, которые прежде служили для перевозки товаров. Первая такая купальня появилась в 1680 г. на острове Лувье, ныне исчезнувшем с парижской карты. На баржах устанавливались тенты и устраивались раздевалки для купающихся, которые спускались в воду по деревянной лесенке. Пространство для купания обычно обносилось колышками. Еще несколько кольев вбивались и посередине купальни, поскольку большинство парижан в те времена не умели плавать. К 1770 г. в Париже существовало около двадцати таких заведений: купальня Пулен у набережной Лувра, две купальни Дюамель у набережной Конти, купальня Даниель напротив Бурбонского дворца и др. Для «чистой» публики, не желавшей смешиваться с «чернью», имелись и небольшие купальни подальше от тех мест, где мылась основная масса простолюдинов, — у набережной Раппе или около ворот Сен-Бернар.
Проект общественных купален Королевского моста архитектора П. Патта. Гравюра 1777 г.
Общественные купальни вызывали возмущение блюстителей нравов. Еще в конце XVII в. власти запретили купаться нагишом и потребовали, чтобы хозяева этих заведений выдавали своим клиентам кальсоны, однако это указание выполнялось плохо. В 1723 г. генеральный лейтенант полиции граф д’Аржансон настаивал на необходимости вывести бани за пределы города и отделить женские купальни от мужских. В 1724 г. прокурор Парижского парламента Жоли де Флери возмущался непристойным поведением купальщиков-«либертинов». Но только в 1783 г. специальный ордонанс полиции определил правила дневных омовений в городской черте, обязав хозяев купален следить за тем, чтобы их клиенты не высовывались из воды нагишом. Ночные купания, а также купания за пределами Парижа никак не регламентировались.
Прачка. Художник Ж.-Б. Грёз. 1761 г.
Помимо городских купален на Сене стояли плавучие прачечные («бато-лавуар»), где трудились профессиональные прачки, обстирывавшие парижан. Прачечными также служили старые баржи, оборудованные лавками и накрытые навесами или соломенными крышами. За пользование этими «удобствами» прачкам приходилось платить. Большая часть плавучих прачечных располагалась у левого берега, близ кварталов Гро-Кайу и Гренуйер — там, где ныне проходит набережная Орсе. С утра и до вечера над Сеной разносился шум скалок, которыми прачки колотили белье, но результаты их работы был небезупречны: некоторые богатые и взыскательные парижане даже предпочитали отправлять свои сорочки и рубашки в стирку за границу, чаще всего в Голландию.
С 1667 г. Париж по ночам освещался подвесными фонарями, за стеклами которых горели свечи. Они развешивались посередине улиц на расстоянии двадцати шагов. В 1729 г. в столице имелось более 6000 таких фонарей, однако свет, который они давали, был тусклым, при сильном ветре свечи гасли, к тому же маленькие улицы, тупики, дворы и лестницы оставались совсем неосвещенными, а значит, небезопасными. Поэтому еще в 1662 г. аббат Караффа получил от Людовика XIV патент на организацию службы «бродячих» фонарщиков, которая успешно просуществовала все XVIII столетие вплоть до Французской революции. Ночные гуляки, запоздалые прохожие, посетители театров могли нанять в провожатые человека с фонарем в руке и песочными часами у пояса (четверть часа его работы стоили пять су). Он не только сопровождал своего клиента до дома, но мог подняться по лестнице и посветить в комнате, пока его клиент разыскивал свечу или разводил огонь в камине. Такие фонарщики были абсолютно надежны, поскольку были зарегистрированы в полиции.
Масляный фонарь. Изобретен в 1744 г. механиком Д. Ф. Буржуа де Шатобланом при участии аббата Матеро де Преньи
В середине XVIII в. на смену подвесным фонарям пришли масляные реверберы. Поначалу их пятиметровые столбы украсили улицу Дофина, но усилиями шефа полиции Сартина к 1769 г. они были расставлены уже почти по всему городу. По некоторым данным, перед революцией в Париже насчитывалось 5694 ревербера, хотя Мерсье называл совсем другую цифру — 1200. Реверберы горели гораздо ярче, чем обычные фонари, и не задувались ветром. Тем не менее парижане жаловались: «Издали такой фонарь режет глаза, вблизи дает совсем немного света, а оказавшись прямо под ним, вы попадаете в полную темноту».
Грязь на парижских улицах была постоянной «головной болью» для полиции и городских властей. Требования общественной гигиены ужесточались, но город чище не становился. Мерсье писал: «Какие только скачки и прыжки ни проделывает, чтобы избежать и грязи под ногами, и водяных потоков с крыш, тот, кто задумал пойти из предместья Сен-Жак пообедать в предместье Сент-Оноре. Целые горы грязи, скользкая мостовая, сальные оси экипажей, — сколько препятствий!» Парижской грязью возмущались в своих дневниках и письмах иностранные путешественники — Карло Антонио Пилати ди Тассуло, Денис Фонвизин, Иоганн Якоб Фолькман, Артур Юнг. Действительно, в Париже почти повсеместно отсутствовали тротуары, а мостовые были измазаны лошадиным навозом. Посередине улиц проходили сточные канавы, которые несли в Сену дождевые потоки, но поскольку горожане имели обыкновение выплескивать туда же помои, твердый мусор засорял водостоки. Особенно грязны были улицы возле боен и рынков, но и в остальных частях города грязи хватало.
С XIV в. власти систематически возобновляли запрет выбрасывать мусор из окон и засорять мостовую нечистотами. В 1764 г. от домовладельцев потребовали убрать с фасадов водостоки-«гаргульи», нависавшие над мостовой: если в дождь на головы парижан обрушивались лишь потоки воды, то в солнечный день зазевавшийся прохожий рисковал быть облитым помоями. В 1780 г. полиция вновь напомнила о запрете выливать на улицу содержимое ночных горшков, но даже под угрозой штрафа парижане долго не могли избавиться от этой застарелой привычки.
За сбор мусора горожане издавна платили специальный налог, но в прежние времена жители каждого квартала должны были сами нанимать телеги для его вывоза, и лишь в 1667 г., когда значительная часть забот об уборке города легла на полицию, эвакуацией мусора занялись откупные компании. В 1748 г. отходы стали собирать в специальные повозки с опрокидывающимся кузовом, изобретенные генеральным лейтенантом полиции Беррье. Мусорщикам помогали огородники — они собирали на парижских улицах конский навоз для удобрения своих полей. При этом чистоту возле домов хозяева должны были обеспечивать самостоятельно: мести улицу надо было ежедневно, летом — в 7.00, зимой — в 8.00.
Столичные отходы вывозились за черту города. Главная свалка находилась в предместье Монмартр. Этот участок принадлежал семейству парижских фармацевтов Каде де Во, поэтому дорога Вуари, проложенная к свалке, называется сегодня улицей Каде. Имелись и более компактные свалки — в начале улицы Рокет (неподалеку от Бастилии) и на окраине предместья Тампль. Однако они располагались слишком близко к жилым кварталам, поэтому к середине века полицейское ведомство подыскало другие участки. Главную свалку правого берега перенесли в заброшенные гипсовые карьеры холма Бют-Шомон. С левого берега основной мусор свозился в окрестности больницы Младенца Иисуса и таможни Фурно, находившейся в начале Ванвской дороги.
Немалую проблему представляли собой останки погибших животных, прежде всего лошадей, а их в Париже было множество. В 1780 г. все права на эвакуацию и захоронение туш перешли к тому же Каде де Во, но заниматься этим лично он не стал. За ренту в 6000 ливров он уступил свою «привилегию» специалисту по утилизации этих специфических отходов. Тот обосновался в Жавеле, поскольку полиция требовала, чтобы предприятие находилось не ближе трех миль от городской черты.
Казалось бы, вывоз мусора в целом был налажен. Тем не менее грязи в столице оставалось еще слишком много. В поисках радикального решения проблемы муниципалитет распространил в 1779 г. специальный документ, в котором объявлял о своей готовности выдать премию тому, кто придумает наиболее легкий и недорогой способ уборки улиц. Самую оригинальную идею подал Жак Ипполит Ронесс, автор сочинения «О способах поддержания чистоты парижских улиц» (1782): он предложил мыть улицы водой, используя пожарные помпы. Власти не смогли реализовать эту идею, но большие улицы, мосты и набережные стали более или менее регулярно поливаться водой.
Парижане жаловались не только на грязь, но и на царившие в городе дурные запахи. Эти сетования раздавались давно, однако в XVIII столетии они стали более настойчивыми: люди стали опасаться за свое здоровье. Возникли подозрения, что зловоние экскрементов, отбросов, трупов людей и животных способно отравлять продукты питания, подвергать коррозии металл и вызывать таинственные болезни. Обитательницы пансиона Сан-Фий с улицы Вьей-Рю-Сен-Жак (ныне улица Сансье) жаловались на одуряющий запах, исходивший от кладбища Кламар с 1676 г., но лишь в 1775 г. обслуживающий пансион врач твердо потребовал переселить девушек в другое место: по его словам, все пансионерки имели мертвенно-бледный цвет лица, свойственный легочным больным.
Одним из способов борьбы с отравленным воздухом стала организация подземной циркуляции сточных вод с отбросами. В Париже с давних времен существовали несколько закрытых и открытых канализационных желобов — клоак. Но угол наклона Большой клоаки — водостока с кирпичными сводами, соединявшего Монмартр и Менильмонтанский ручей, — был слишком мал, стоки там застаивались. Поэтому в 1737 г. в месте соединения двух ее рукавов был устроен большой резервуар для прокачки воды. Немало времени понадобилось для того, чтобы убрать под землю шестикилометровую сточную канаву, проходившую по северным кварталам Парижа: она представляла собой выложенное камнем русло одиннадцатиметровой ширины — настоящая река! Еще в 1720 г. обязанность убрать эту канаву под землю была возложена на жителей квартала Гранж-Бательер, но в 1734 г. работы даже не начинались. Дело сдвинулось с места только благодаря финансовой поддержке банкира Жана Жозефа Лаборда, который проявил личный интерес к благоустройству этого района, поскольку собирался проводить в нем операции с недвижимостью: к 1775 г. канализацию завели под землю.
Титульный лист ордонанса от 27 марта 1783 г. об очистке канализационных стоков квартала Пиклюс в Сент-Антуанском предместье
Зловоние распространяли не только клоаки, но и отхожие ямы. Золотари, объединенные с 1729 г. в монопольную компанию, часто становились жертвами своего ремесла: по городу ходили страшные истории о том, как они теряли сознание от вони и тонули в отвратительной жиже. В 1755 г. некий Паргард получил привилегию на поставку «вентиляторов» — особых мехов, которые должны были абсорбировать запахи отхожих мест и рассеивать их над крышами. Однако эффект был невелик, и в 1777 г. власти объявили специальный конкурс на лучшее решение этой деликатной проблемы. Три крупных фармацевта — Пармантье, Каде де Во и Лабори — предложили использовать негашеную известь и приладить к «вентиляторам» Паргарда угольные печки, «с помощью которых испарения выгребных ям будут превращаться в серу». В июле 1778 г. Академия наук одобрила это изобретение.
Особую озабоченность гигиенистов вызывало состояние городских кладбищ. Каждое из трехсот культовых сооружений Парижа — церковь, часовня, аббатство, монастырь — имело собственный погост. Небольшие по размерам, они обычно занимали несколько сотен квадратных метров. Самым крупным было кладбище Невинных (по названию церкви Святых Невинных младенцев) — 7000 м2 (для сравнения скажем, что сегодня территория кладбища Пер-Лашез раскинулась на 440 000 м2).
Кладбище Невинных около 1750 г. Литография Ф. Хофбауэра. XIX в.
В XVIII столетии там ежегодно хоронили около 2000 покойников — менее десятой части от общего числа умерших. Но за предшествующие века на этом кладбище скопились останки 2 млн парижан, и уровень земли там был на 2,5 м выше, чем на соседних улицах. Последний могильщик кладбища Франсуа Путрэн за 35 лет работы закопал в эту землю 90 тыс. трупов. Большинство покойников попадали в общие могилы шестиметровой глубины, куда помещалось до 1200–1500 трупов.
Кладбище располагалось в центре торгового квартала, и спрятаться от миазмов было невозможно: окрестные кухарки жаловались, что продукты, принесенные с рынка, портились за пару часов. Голоса тех, кто участвовал в принятии решений, разделились: одни напоминали о гигиене, другие требовали не тревожить покой умерших. В 1737 г. Парижский парламент начал следствие, и через год эксперты представили первый отчет: да, воздух «заражен», но смертельной угрозы не представляет. Было предложено убрать с улицы Ферронри сточную канаву, а кладбище засыпать толстым слоем земли и разбить на 10 квадратов, используя их по очереди, чтобы тела покойников истлевали естественным образом.
Аллегория смерти, стоявшая в деревянной будке посреди кладбища Невинных до его закрытия. Алебастр, первая половина XVI в.
С годами критика становилась жестче. Вольтер в своем «Философском словаре» в статье «Погребение» с горечью писал: «Загляните в оссуарий, который называется кладбищем Невинных; это широкое замкнутое пространство совершенно зачумлено: живые тут часто умирают от заразных болезней и их закапывают так небрежно, что собаки иногда прибегают сюда погрызть кости покойников; над кладбищем поднимаются тяжелые испарения; в летнюю жару и после дождей зловоние становится совершенно нестерпимым <…>. Мы вывозим подальше отбросы, производимые людьми, а сгнившие тела тех, кто производил эти отбросы в течение двенадцати веков, скапливаются в городе». С требованием избавить живых от близкого соседства с мертвыми выступали не только Академия наук и Академия медицины, но даже некоторые священнослужители. В 1765 г. Парламент запретил захоронение на городских кладбищах, выделив восемь участков за пределами Парижа, но столичное духовенство так бурно возмутилось покушением на его прерогативы, что Людовик XV отложил исполнение постановления.
Скелетированные останки в парижских катакомбах. Гравюра Н. Л. Руссо. Начало XIX в.
Посетители у родника в Верхних (Самаритянских) катакомбах. Гравюра Н. Л. Руссо. Начало XIX в.
Лишь после десяти лет сопротивления Ассамблея духовенства все же признала, что решение подобных вопросов — дело светской власти, и 17 мая 1776 г. все кладбища во Франции были секуляризированы (выведены из сферы компетенции церкви). Однако захоронения в столице все равно продолжались, и лишь ужасное происшествие положило им конец: в 1780 г. в одном из домов возле кладбища Невинных под тяжестью недавно вырытой общей могилы на полторы тысячи трупов обрушилась стена подвала. Подвал очистили, засыпали негашеной известью и загерметизировали. Парламент строго запретил дальнейшие захоронения на кладбище, но прошло еще пять лет, прежде чем оно действительно закрылось: кладбищенская церковь была снесена, а все останки вынуты из земли (работы велись по ночам) и перевезены на новое подземное кладбище в местечко Пти-Монруж. Так возникли катакомбы Томб-Иссуар.
Катакомбы Парижа иногда сравнивают с катакомбами Рима и Неаполя или даже Египта и Сирии. Однако в парижских оссуариях нет мраморных памятников, нет забальзамированных тел, нет фресок с изображениями загробной жизни. Это всего лишь заброшенные карьеры. В кладбище костей их превратил генеральный инспектор карьеров Шарль Аксель Гийомо: он осушил галереи, укрепил их своды и поставил стену, ограничивавшую пространство оссуария (около 11 тыс. м2). 7 апреля 1786 г. катакомбы были освящены, и под вечер того же дня крытые черным саваном телеги в сопровождении священников и певчих начали перевозить кости. За 15 месяцев удалось перевезти все, причем без единого несчастного случая. После сноса церкви Невинных кресты и саркофаги были установлены во дворе Томб-Иссуар. А в 1788 г. на месте исчезнувшего кладбища открылся овощной рынок.
В 1787–1814 гг. постепенно были ликвидированы кладбища приходов Сен-Никола-де-Шан, Сент-Круа-де-ла-Бретоннри, Сент-Андре-дез-Ар, Сент-Эсташ, Сен-Ландри, Трините и др. В катакомбы Томб-Иссуар были перенесены останки более 6 млн парижан. Рядом с безымянными костями легли кости Рабле, Кольбера, Расина, Мансара, Паскаля, Монтескье, Лавуазье…
Столица Франции «восседает» на меловой подушке 400-метровой толщины, которую покрывают напластования различных сортов глины, пористых известняков, гипса и песка. Парижане издавна пользовались этими природными материалами: известняком — для строительства, глиной — для изготовления черепицы и кирпича, гипсом — для изготовления штукатурки. Глины хватало везде. Известняк залегал в основном вдоль Бьевра, а также в районах Шайо, Пасси, Отей, Берси и Рёйи. Гипсовые отложения располагались на севере и северо-восточных окраинах. На левом берегу (там, где позже возникли предместья Сен-Виктор, Сен-Марсель, Сен-Жак и Сен-Мишель и где сегодня находятся Одеон, Пантеон, Люксембургский сад и авеню Данфер-Рошро) с незапамятных времен добывали бутовый камень — основной материал для строительства домов.
Поначалу карьеры разрабатывались открытым способом, но затем у подножий холмов, окружавших Париж, местные жители начали прокладывать подземные траншеи. Они соединялись между собой проходами, образуя под землей подобие шахматной доски. Десятая часть нынешней площади Парижа была густо изрыта такими галереями — их протяженность превышала 300 км. Высота галерей в среднем составляла 1,5 м, но порой своды поднимались до 7 м, так что под ними свободно проходили лошади с повозками. Своды держались на каменных колоннах, не тронутых при выработке, а также на искусственных колоннах, сложенных из бутового камня. Стены также укреплялись камнем.
Разработка карьеров продолжалась и в XVIII в. При Людовике строительный материал на главные стройки столицы поставляли предместья Сен-Жак и Сен-Марсель, а также карьеры Вожирара, Аркёя и Баньё. Но город быстро рос и все больше наступал на карьеры, а это становилось опасно. В свое время Людовик XIII запретил проводить новые подземные галереи «ближе, чем в 15 туазах от больших дорог, питьевых фонтанов и иных построек». Но что делать со старыми и где они проходят? Общей картины «подземного города» никто не представлял. Бездействующие карьеры прежде никого не интересовали — их входы просто заваливались камнями. Правда, иногда их использовали контрабандисты, но с ними полиция так или иначе справлялась. Когда же над подземными пустотами стали расти тяжелые городские постройки, парижские власти всерьез забеспокоились. В апреле 1772 г. ордонанс полиции объявил о начале обследования карьеров для составления общей картины. 17 декабря 1774 г. работы на Орлеанской дороге (часть нынешней авеню Данфер-Рошро) привели к тому, что трехсотметровый мощеный участок исчез в провале двадцатипятиметровой глубины. Власти потребовали, чтобы хозяева карьеров срочно укрепили подземные галереи. Опасения парижан подтвердились: церкви, дворцы, монастыри, дома в южной части города в любой момент могли уйти под землю.
Гипсовый карьер. Иллюстрация из «Энциклопедии» Дидро и Д’Аламбера. 1762 г.
В 1777 г. Людовик XVI поручил решение проблемы директору строительства графу д’Анживилье и шефу полиции Ленуару. Они сформировали Генеральную инспекцию карьеров во главе с опытным архитектором Шарлем Акселем Гийомо. Прямо в день его назначения случилось очередное несчастье: на улице Данфер ушли под землю хозяйственные пристройки одного из жилых домов. Глубина провала составила 28 м. Затем под землю провалился подвал таверны «Сияющая луна» в квартале Вожирар. Обрушение галерей в Менильмонтане привлекло внимание инспекции к гипсовым карьерам правого берега — в 1778 г. там погибли семь человек: первую жертву нашли лишь через шесть дней на глубине 17 м, последнюю — через 25 дней на глубине 27 м. Инспекция срочно направилась в галереи Монмартра, Бельвиля и холма Бютт-Шомон. Было решено не ждать естественного обрушения почвы и засыпать эти карьеры взрывом. Внутренние опоры обложили мешками с порохом — и три яруса галерей разом осели. Мерсье писал, что парижане стали свидетелями невероятного зрелища: «Внушительный холм опустился на глазах и, как говорится, сделал реверанс». Пока весь Париж опасался за свою жизнь, картезианцы спокойно разрабатывали карьер на территории своей обители, в опасной близости от Люксембургского дворца. Подземные работы прекратило лишь вмешательство графа Прованского, брата короля. Наконец, Людовик XVI особым указом запретил использовать карьеры ближе чем в одном лье от городской черты без письменного разрешения лейтенанта полиции и запретил подземную добычу гипса. Парижане восприняли эти меры с энтузиазмом.
В главе, посвященной парижской полиции, уже говорилось, что в XVIII в. учреждения, называвшиеся «больницами», зачастую бывали и местами заключения. К примеру, знаменитая Общая больница (Опиталь женераль) представляла собой комплекс специализированных тюрем, хотя оказывала и медицинскую помощь. Больницами именовались также различные приюты — для вдов, сирот, слепых, умалишенных, эпилептиков, увечных солдат и др. В таких учреждениях временные пациенты, получавшие медицинскую помощь, соседствовали с постоянными обитателями. Самым старым и самым большим городским лечебным заведением была больница Отель-Дьё (больницы с таким же названием существовали и в других городах Франции). Она принимала всех, кто нуждался в помощи врачей, за исключением разве что неизлечимо больных и людей, страдающих венерическими заболеваниями. Кроме нее в столице действовали больницы Шарите, Санте, Сент-Катрин, Сен-Лазар, Сент-Анн, Кенз-Вен, множество других — приходских и частных — госпиталей и приютов. Перед революцией знаменитый хирург Жак Тенон насчитал в столице 48 больниц.
Больница Отель-Дьё и Малый Шатле. Рисунок Н. Рагне. XVIII в.
Если тюрьмы назывались больницами, не стоит удивляться, что в настоящих больницах условия содержания людей не всегда отличались от тюремных. Правда, Шарите, перестроенная в 1770 г. архитектором Жаком Дени Антуаном, предлагала каждому пациенту отдельную кровать и еженедельное купание. Однако попасть туда можно было только по особой рекомендации. В большинстве больниц царила невероятная скученность пациентов и антисанитария. Соседство выздоравливающих с умирающими превращало лечебные заведения в рассадники болезней, что вызывало справедливое негодование горожан. «Милосердие наших больниц — милосердие жестокое! Роковая помощь, обманчивая и зловещая видимость! Тут смерть во сто раз грустнее и ужаснее той, которая постигла бы бедняка под собственной кровлей, предоставленного самому себе и природе», — писал Мерсье о больнице Отель-Дьё.
В середине столетия власти начали задумываться о реформе больничного дела, однако по-настоящему остро вопрос встал лишь после 1772 г., когда очередной пожар повредил Отель-Дьё. В 1777 г. по указанию правительства Академия наук сформировала специальную «Комиссию по делам больниц» во главе с директором королевского Медицинского общества Жозефом Мари Франсуа де Лассоном. В нее, помимо трех членов Королевского совета и двух представителей духовенства, вошли ученые, обладавшие навыками применения математических расчетов для изучения социальных проблем (такие как Лавуазье, Лаплас и Кондорсе), и несколько известных медиков, в их числе Тенон. Комиссия принялась собирать статистические данные заказывать чертежи, проводить опросы. На основании этих материалов она подготовила сводные таблицы, в которых размеры городов сравнивались с возможностями больниц; численность больных сопоставлялась с численностью медицинского персонала; подсчитывалось число коек; выяснялся объем воздуха и расход воды на каждого пациента. Все эти данные соотносились с главным показателем эффективности лечебных заведений — уровнем смертности в больницах. Таким образом, выяснение медицинских потребностей шло сразу на трех уровнях: на уровне потребностей города в лечебных заведениях; на уровне потребностей больницы в оптимальных условиях для проведения лечения; и наконец, на уровне гигиенических потребностей пациента. И хотя в комиссии не было ни одного архитектора, результатом ее работы стал план строительства больниц для Парижа и разработка норм больничной архитектуры.
Пожар в больнице Отель-Дьё в 1772 г. Рисунок С. Фока
Первый отчет комиссии был посвящен нуждам столицы: ученые пришли к выводу, что Парижу требовалось 4800 больничных коек, то есть четыре лечебных заведения (каждое на 1200 мест), которые следовало расположить в ключевых точках на окраинах города. Второй отчет касался архитектурного типа лечебного заведения: комиссия предложила размещать больницы не в массивных зданиях, как это делалось раньше, а в небольших отдельных павильонах. При этом она руководствовалась тремя важными принципами: необходимостью изолировать больных и предотвратить распространение инфекций (отдельные павильоны, специализированные палаты, индивидуальные кровати); необходимостью обеспечить медицинскому персоналу хороший обзор в палатах (расстановка кроватей перпендикулярно стенам, освобождение проходов между ними); соблюдение принципа достаточности и норм приличия (этому были посвящены расчеты плотности заполнения палат и циркуляции потоков больных). «Лечебная машина», как называл больницу будущего Тенон, представляла собой пространственное решение социальной проблемы, найденное рациональным путем.
Однако дальше отчетов дело не двинулось. Конкретные предложения по генеральной реконструкции больницы Отель-Дьё противоречили друг другу. Одни настаивали на том, чтобы больницу отодвинули от реки и от густонаселенных кварталов — например, на равнину Гренель. Другие предлагали передвинуть ее вниз по течению реки, чтобы Сена уносила миазмы, не ставя под угрозу здоровье парижан. Третьи говорили о том, что ее надо переселить с острова Сите на Лебединый остров. В 1785 г. архитектор Бернар Пойе разработал для нового комплекса проект гигантского здания-ротонды, разделенного на шестнадцать отсеков.
Проект больницы Отель-Дьё в виде ротонды архитектора Б. Пойе. Иллюстрация из «Записки о необходимости перенести и реконструировать парижский Отель-Дьё». 1785 г.
Проект круглой больницы архитектора А. Пети. Иллюстрация из «Записки о наилучших способах строительства госпиталей для больных». 1774 г.
Но время мегаломанских проектов прошло. В противовес больнице Отель-Дьё с ее тремя тысячами коек в 1778–1784 гг. в Париже появились восемь новых частных лечебных заведений, которые были рассчитаны на небольшое число больных (не более 120 человек) и предпочитали называться не больницами, а приютами. Пример подала чета Неккеров, основавшая в старом бенедектинском монастыре первое учреждение такого рода. Следом возникли приюты Сен-Сюльпис, Сент-Андре-дез-Ар, Сен-Жак-дю-О-Па, Вожирар (для венерических больных), Сен-Мерри, Руль и «Королевский дом здоровья» в Монруже. Сюда же можно отнести и заведение аббата л’Эпе для глухонемых, которому Людовик XVI отдал здание, ранее занимаемое целестинцами. Вообще большинство этих приютов разместились именно в стенах бывших религиозных конгрегаций — только Сен-Жак, Руль и Монруж обзавелись новыми, специально построенными для них зданиями.