Громаднейшие здания вырастают точно по волшебству, а новые кварталы состоят исключительно из великолепных частных особняков. Увлечение постройками предпочтительнее увлечения картинами или особами легкого поведения, так как оно придает городу величие и благородство.
В середине XVIII в. французская «культурная модель» доминировала на континенте, а за Парижем прочно закрепилась роль всеевропейской «столицы Просвещения». Однако внешний облик этой столицы во многих своих чертах еще оставался средневековым. Исторический центр Парижа являл собой лабиринт узких, извилистых улочек, а в окраинных кварталах зеленели огороды, фруктовые сады и виноградники. Открытые сточные канавы распространяли по городу вонь нечистот. В дождь нависавшие над улицами желоба-«гаргульи» обрушивали на головы прохожих тяжелые струи воды, а по улицам неслись такие мощные потоки, что предприимчивые жители Оверни, наезжавшие в столицу на заработки, освоили особый промысел: они устраивали деревянные мостки через ручьи и брали плату с тех, кто не хотел мочить башмаки. Тротуаров не было — прохожие жались к стенам домов, чтобы не попасть под копыта лошадей и под колеса телег. А по вечерам им приходилось нанимать фонарщика-провожатого, чтобы не плутать в темноте. Торговцы скотом через весь город гнали стада к расположенным в самом центре бойням, и кровь разделываемых туш стекала в уличные канавы, а над крышами французской столицы разносился то рев быков, то поросячий визг…
Многое в повседневной жизни Парижа смущало или даже оскорбляло современников. Но есть ли на свете идеальные людские поселения? И как сделать город, формировавшийся на протяжении многих веков, сохранивший в себе черты этих эпох, более комфортным и рациональным? Разве что стереть его с лица земли и выстроить на освободившемся месте новый. Не случайно Гийот утверждал, что «правильно устроенными» могут быть лишь те города, которые пережили большие пожары. Его современники прекрасно понимали, что имелось в виду: в 1666 г. грандиозный пожар уничтожил почти половину английской столицы, но она в буквальном смысле слова возродилась из пепла. Жокур с восхищением писал в «Энциклопедии»: «Всего через три года удивленная Европа увидела Лондон отстроенным, еще более прекрасным, более стройным и более удобным, чем прежде». Вольтер противопоставлял помолодевший Лондон Парижу, который нес на себе глубокий отпечаток «варварской готики». «Готической» называл французскую столицу и маркиз де Люше, автор уже упоминавшегося «Парижа в миниатюре».
Мысль о том, что Париж нуждается в переменах, разделяли многие. Прежде всего столицу надо было сделать более просторной, проложить широкие улицы, обеспечить свободный проезд. Марк Антуан Ложье, автор «Очерка об архитектуре» (1753), предлагал пожертвовать ради этой цели всеми памятниками старины, сохранив лишь коллеж Четырех наций, площадь Побед, колоннаду Лувра и церкви Сен-Жерве и Сент-Эсташ. Архитектор Пьер Патт ценил живописность старых парижских кварталов больше. Он считал, что при совершенствовании городских коммуникаций можно ограничиться выборочными расчистками, и в 1765 г. предложил вычертить план Парижа, где были бы отмечены здания, подлежащие сносу. Но средств на реализацию этого проекта в городской казне не хватило, и улица Ла Арп (Арфы) в Латинском квартале осталась такой же кривой, как и прежде, хотя на рисунках Патта она пролегала примерно там, где сейчас проходит бульвар Сен-Мишель.
Вопросами расширения и спрямления улиц столицы занималось парижское Бюро финансов. Это было не муниципальное образование, а фискальное подразделение королевской администрации (такие бюро действовали в каждом генеральстве Франции). И хотя Бюро имело дело с королевскими финансами, оно не всегда располагало достаточными средствами, чтобы возмещать убытки хозяевам домов, предполагаемых к сносу, а городские власти бдительно следили за соблюдением интересов собственников. Поэтому, наметив снос того или иного дома, Бюро часто просто ожидало, пока ветхое здание само придет в негодность.
Придание городским артериям гармоничного и «правильного» облика требовало разработки общих норм. В частности, необходимо было определиться с пропорциями улиц. Поэтому королевская декларация от 8 июля 1783 г. предписывала, чтобы все вновь прокладываемые улицы и дороги, ведущие в предместья, были прямыми и имели ширину не менее 5 туазов — около 10 м. Под эту же норму следовало подгонять и старые улицы при их реконструкции. Декларация от 10 апреля 1783 г. поставила в зависимость от размеров улиц высоту городских фасадов: на улицах шириной 5 туазов и более горожанам разрешалось строить каменные здания высотой до 54 пье (19,5 м), но фахверковые дома не должны были превышать 42 пье (15,6 м). Правда, учитывалась высота только до карниза — над ним можно было возвести довольно высокую крышу с чердаком в 10 или 15 пье — тут все зависело от «глубины дома». Во всяком случае, важно отметить, что именно в XVIII столетии сложились градостроительные нормы, действовавшие до начала XX в., поэтому сегодня вдоль парижских улиц стоят по большей части 20-метровые шестиэтажные жилые здания.
Регламентировались не только размеры улиц, но и их озеленение. Тогда мало кто связывал количество деревьев в городе с качеством воздуха — деревья скорее считались защитой от взглядов соседей. Во всяком случае, трудно иначе объяснить появление ордонанса, запрещавшего горожанам высаживать перед домом деревья, если противоположная сторона улицы оставалась незастроенной. Во исполнение этого, например, на улице Бонди в 1770 г. были вырублены все молодые посадки. В целом же требования к размерам зданий и улиц, к озеленению имели в конечном счете одну и ту же цель: «облегчить движение» по городу и способствовать «безопасности граждан, особенно в случае пожара».
В выравнивании старых и прокладке новых улиц нуждался прежде всего центр города. Но он был так густо заселен, что любые работы там оборачивались огромными расходами на компенсации жителям сносимых домов. Поэтому центр старались особенно не трогать, и, хотя в XVIII в. появился целый ряд проектов по его благоустройству, почти все они остались на бумаге.
В 1748 г. закончилась Война за австрийское наследство, и парижские власти решили отблагодарить Людовика XV за установление мира, украсив конной статуей монарха новую площадь. Были организованы два конкурса, в которых приняли участие такие мэтры, как Сервандони, Мансар, Боффран. Архитекторы предлагали сделать площадь то круглой, то овальной, то квадратной, то восьмигранной, но почти все они вписывали ее в пространство старого города и отталкивались от привычного образца — Королевской (нынешней Вогезской) площади, поэтому планировали замкнутое пространство тесно окруженное домами. Власти уже почти решились расположить новую площадь на левом берегу Сены в квартале между улицей Бюси и коллежем Четырех наций. Однако в 1750 г. король выделил свободный участок между садом Тюильри и Елисейскими полями. Аббат Ложье воздал хвалу монарху, не пожелавшему «сгонять с насиженных мест» 30 тыс. парижан, но главную роль наверняка сыграли соображения экономии: возмещение ущерба собственникам 800 сносимых домов слишком дорого обошлось бы казне.
Король поручил исполнение проекта архитектору Анжу Жаку Габриелю. Тот разбил просторную прямоугольную площадь со срезанными углами, окружив ее рвами с балюстрадами (рвы засыпаны в XIX в.). Площадь имела выходы к Сене, к Елисейским полям и к саду Тюильри, и лишь с одной стороны ее закрывали два импозантных здания. Их разделяла улица Укреплений (Ремпар), которую расширили и назвали Королевской (Руаяль). Центр площади в 1763 г. украсила конная статуя Людовика XV. Ее создатель Эдм Бушардон умер, не успев закончить работу, поэтому отделкой и установкой скульптуры занимался Жан-Батист Пигаль.
Конный монумент Людовика XV работы Э. Бушардона. Эстамп. 1764 г.
Площадь еще больше похорошела, когда в 1786 г. архитектор Жан Родольф Перроне начал строительство пятипролетного моста, который связал чопорное предместье Сент-Оноре на правом берегу Сены с оживленным предместьем Сен-Жермен на левом берегу. И площадь, и мост сначала носили имя Людовика XV, с 1792 г. — имя Революции, а в 1795 г. обрели свое окончательное название — Конкорд (Согласие) — в знак гражданского примирения после окончания революционного террора.
Вид площади Людовика XV с левого берега Сены. Художник А. Ж. Ноэль. 1780 г. Хорошо видны здания, спроектированные А. Ж. Габриелем
Опасаясь связываться с тесным центром столицы, власти развернули строительство на периферии Парижа и в его предместьях. Масштабные работы велись в основном на свободных пространствах: на левом берегу — между заболоченным участком Гренуйер и равниной Гренель (если пользоваться современными ориентирами — между набережной Орсе и Марсовым полем); на правом берегу — между Тюильри и склонами холма Шайо. Именно там прокладывались большие артерии («южные бульвары»), разбивались площади (площадь Людовика XV), возводились монументальные фасады (Королевская улица), вырастали величественные общественные здания (Военная школа). А вокруг них сразу же начинали развиваться новые жилые кварталы.
Один из таких динамичных кварталов располагался в предместье Сент-Оноре. Хотя он находился за городской чертой, определенной королевскими ордонансами 1724–1728 гг., большую роль в его судьбе сыграла относительная близость к Лувру, дворцу Тюильри и Пале-Руаялю. Немаловажным оказалось и соседство с Елисейскими полями, хотя в XVIII в. они были всего лишь аллеей для загородных прогулок. Еще в 1718 г. на главной артерии этого квартала — улице Фобур-Сент-Оноре — началось бурное строительство, причем представители знати и крупные финансисты предпочитали селиться на левой стороне улицы: в этом случае сады их особняков выходили в сторону Елисейских полей. В 1718–1720 годах архитектор Клод Арман Молле выстроил там для графа д’Эврё особняк, который в 1753 г. выкупила фаворитка Людовика XV маркиза Помпадур. Сегодня он называется Елисейским дворцом и служит резиденцией президента Франции. В 1722 г. Антуан Мазен возвел замечательный особняк Шаро, где сегодня находится резиденция посла Великобритании.
Когда в 1724 г. строительство особняков за чертой города было запрещено, строительный бум приостановился. Но в 1765 г. в связи с благоустройством площади Людовика XV запрет был снят, и вокруг снова стали расти новые резиденции, в том числе знаменитый особняк Брюнуа, возведенный Этьеном Луи Булле в 1779 г. Для увеселения публики в 1771 г. между улицей Фобур-Сент-Оноре и Елисейскими полями поднялся «Колизей» — окруженный множеством кафе и магазинов цирк с огромным зрительным залом. Там давались концерты, спектакли и даже «навмахии» — представления на воде. Но из-за плохого содержания бассейн «Колизея» очень скоро превратился в гнилое болото, магазины закрылись, и в 1780 г. сооружение, чье строительство обошлось в 2 млн ливров, снесли.
Вид на особняк Брюнуа со стороны Елисейских полей. Рисунок Ж.-Б. Лаллемана. Около 1780 г.
Знаменитые Елисейские поля появились на карте Парижа около 1670 г., когда архитектор Андре Ленотр, занимавшийся разбивкой сада Тюильри, наметил продолжение центральной аллеи сада в западном направлении. Так возникла неширокая прогулочная дорога, обсаженная двойными рядами вязов. А за деревьями зеленели поля и огороды — они и определили название этих мест. В 1710 г. главный директор строительства герцог д’Антен распорядился перебросить каменный мост над так называемой Большой клоакой, удлинив променад до холма Звезды (Этуаль). Озеленение нового отрезка дороги началось в 1756 г., при директорстве маркиза Мариньи. Он же в 1772 г. протянул Елисейские поля до моста Нейи и организовал земляные работы на холме Звезды: к 1777 г. холм был полностью срыт. Елисейские поля быстро стали излюбленным местом прогулок; там появились площадки для игры в мяч и в «петанк», павильоны с прохладительными напитками, небольшие рестораны. Для безопасности гуляющих с 1777 г. там постоянно дежурил отряд швейцарских гвардейцев, которые ловили злоумышленников, а порой и любителей романтических прогулок. В 1788 г. гвардейцы сообщали в своем рапорте: «Около восьми часов вечера был задержан аббат с негритянкой, утверждавший, что он является ее исповедником. Оба освобождены, а господину аббату сделано внушение — впредь не отпускать грехи по ночам под деревьями».
На прогулке: женщина и аббат с собачкой на поводке. Гравюра Л. М. Бонне по рисунку Ф. Буше. XVIII в.
Парижским градостроителям приходилось считаться с неизбежными финансовыми ограничениями. У муниципалитета собственных средств всегда не хватало, поэтому почти все крупномасштабные стройки оплачивались из королевской казны. Но и казна была не бездонной — время от времени звучали голоса, предлагавшие переложить часть забот об украшении столицы на плечи самих горожан. Идею «целевых» налогов в 1749 г. выдвигал Вольтер, в 1756 г. — адвокат Понсе де ла Грав, в 1767 г. — Май Дюссосуа, в первом томе своего оригинального трактата «Бескорыстный гражданин, или Различные патриотические идеи, касающиеся некоторых учреждений и украшений, полезных для города Парижа». В 1764 г., когда возникла необходимость строить казармы для французских гвардейцев, прево торговцев Понкарре де Виарм предлагал обложить дополнительными сборами потребление предметов «излишества и роскоши» — дров, вина и кофе. Но ни один из этих проектов не был реализован: фискальное бремя, лежавшее на французах, и без того было нелегким, и каждый новый налог мог резко повысить градус социальной напряженности.
Отчуждение недвижимости в центральных кварталах столицы было чревато не только чрезмерными расходами, но и бесконечными юридическими хлопотами: земельные участки были слишком дробными, а права собственности слишком запутанными. Чтобы не утонуть в море судебных разбирательств, власти стремились выкупать для реализации своих масштабных замыслов большие компактные участки, а они находились в основном в пригородах. Так, всего два договора о покупке земли позволили властям получить участок под Военную школу и Марсово поле: финансист Жозеф Пари-Дюверне, протеже маркизы Помпадур, в 1751 г. выкупил за 277 860 ливров «ферму Гренель» у вдовы Бушардон — богатой наследницы парижских торговцев; а в 1753 г. он приобрел за 149 281 ливр сеньорию Гренель, которая ранее находилась в собственности капитула ордена св. Женевьевы.
Идею военного училища для юношей из обедневших дворянских семей предложил королю сам Пари-Дюверне. Эдикт об учреждении Военной школы был подписан в 1751 г., и ее строительство стало самым грандиозным предприятием царствования Людовика XV. Местом для строительства была выбрана равнина Гренель на левом берегу Сены. Король поручил проект архитектору Анжу Жаку Габриелю (после его смерти в 1782 г. работу завершали Этьен Луи Булле и Александр Теодор Броньяр), который расположил Военную школу на оси, перпендикулярной руслу Сены. Комплекс, рассчитанный на 500 учащихся и 200 человек персонала и включавший в себя учебные и жилые корпуса, часовню, кухню, лазарет, прачечную, склады, конюшни, манежи и проч., по площади должен был намного превосходить ансамбль Дома Инвалидов. Однако из-за нехватки средств масштабы постройки оказались вдвое меньше намеченных, оформление получилось более скупым, а главный вход был устроен не со стороны реки, а на южном фасаде здания. Тем не менее импозантный северный фасад центрального корпуса и сегодня остается важным градообразующим элементом. Габриель украсил его портиком с восемью колоннами под большим фронтоном, над которым высятся фигуры Победы, Франции, Силы и Мира. В 1770 г. перед главным входом была разбита площадь Фонтенуа и проложена авеню Ловендаль, связавшая Школу с Домом Инвалидов. С остальных трех сторон здание опоясали авеню Сюффрен, Ла Бурдонне и Ла Мотт-Пике. С северной стороны до самой Сены растянулось Марсово поле — широкая эспланада, где маршировали и обучались выездке ученики Школы и полк французской гвардии. Школа открыла свои двери в 1760 г., а с 1778 г. здесь начала действовать Военная академия. 22 октября 1784 г. ее порог впервые переступил 15-летний Наполеон Бонапарт.
Проект квартала Военной школы. Гравюра. Около 1752 г.
Впрочем, не станем утверждать, что в центре Парижа вообще не велось никакого строительства. Иногда казна выкупала достаточно крупные участки в старых кварталах, хотя условия таких покупок, конечно, были менее выгодными, чем на окраинах. Продавцами, как правило, выступали не обычные горожане, а принцы крови или религиозные конгрегации — собственники больших владений. Так, власти долго искали место для Монетного двора: сначала его хотели разместить неподалеку от Королевской улицы. Но этот квартал уже был занят ювелирами, и соседство Монетного двора могло нарушить сложившееся в нем «экономическое равновесие». Поэтому казна купила у принца Конти участок набережной на левом берегу, и в 1773–1775 гг. зодчий Жак Дени Антуан возвел там новый Монетный двор.
Монетный двор. Зодчий Ж. Д. Антуан. Художник П. А. де Маши. 1770-е гг.
В 1722–1728 гг. герцогиня Луиза Франсуаза де Бурбон, дочь Людовика XIV и мадам де Монтеспан, выстроила на левом берегу Сены дворец, расположив его рядом с особняком своего любовника маркиза Лассе. Итальянский архитектор Джардини успел подготовить проект незадолго до своей смерти, но строительством уже руководили другие зодчие: сначала Лассюранс, а потом Габриель и Обер. Бурбонский дворец и особняк Лассе были одной высоты и перекрывались плоскими крышами. После смерти герцогини дворец перешел в собственность короны, а в 1764 г. был продан принцу Конде, который вскоре выкупил и особняк Лассе. Новый хозяин превратил оба здания в единый ансамбль и убедил собственника соседнего участка, маркиза Сэссеваля, перестроить квартал напротив главного входа во дворец, со стороны Университетской улицы. В результате там появилась новая площадь. Бурбонский дворец сыграл важную роль при выборе места для площади Людовика XV: он замечательно вписался в перспективу Королевской улицы. Во времена Французской революции Бурбонский дворец был конфискован, в годы Реставрации снова возвращен семейству Конде, и лишь в 1827 г. выкуплен государством. Сегодня там размещается Национальное собрание Франции; официальная резиденция его председателя — особняк Лассе.
Бурбонский дворец на берегу Сены. Гравюра Ж. Рига. 1750 г.
Решив перебраться в Бурбонский дворец, Конде продал казне свой старый особняк, располагавшийся неподалеку от Люксембургского сада. Это обошлось государству в 4 168 107 ливров и 15 су, зато оно получило большой участок земли между улицами Месье-ле-Пренс, Вожирар и Конде. В начале 1780-х годов там поднялось здание Театра французской комедии (театр «Одеон»), а перед ним легла изящная полукруглая площадь, наподобие тех, которые уже существовали к тому времени у Дома инвалидов и Военной школы.
«Комеди Франсез» уже давно нуждалась в новом помещении — ее старое здание на улице Сен-Жерменского рва, где театр обретался с 1689 г., было настолько ветхим, что труппе даже пришлось временно перебраться в один из залов дворца Тюильри. В 1767 г., как только особняк Конде и участок под ним перешли в казну, маркиз Мариньи, директор королевского строительства поручил Мари Жозефу Пейру и Шарлю де Вайи разработать проект его застройки под «Комеди Франсез». Через год он был готов: де Вайи взял на себя оформление интерьера театра, Пейр занимался внешним обликом здания. Однако реализация проекта продвигалась не быстро. Общее руководство передали главному городскому архитектору Пьеру Луи Моро-Депру, но поскольку ожидаемые расходы на строительство были сочтены завышенными и непосильными для государственной казны, работы остановились на уровне фундамента. Дело сдвинулось лишь после того, как Людовик XVI подарил этот участок графу Прованскому с условием, что тот сам профинансирует строительство театра.
Проект фасада театра «Комеди Франсез»
Граф поручил стройку своему интенданту, который в 1779 г. возобновил работы и быстро довел их до завершения, найдя способ сделать строительство доходным: он разместил вокруг театра множество магазинов и жилых домов, предназначавшихся для сдачи в наем. Возведение стен началось в октябре 1780 г., а уже в феврале 1782 г. здание театра было уже полностью отделано. На последнем этапе доработкой проекта снова занимались Пейр и де Вайи. Их театр, окруженный перистилем и украшенный неоклассическим восьмиколонным портиком на главном фасаде, нес в себе черты палладианского влияния. Зодчие спроектировали зал в форме эллипса — она была признана наиболее удобной с точки зрения акустики и оптики. Новшеством стало и обустройство в партере сидячих мест, хотя, как ни странно, такое решение вызвало критику. Перед театром Пейр и де Вайи разбили полукруглую площадь, на которую выходили лучами пять улиц — Расина, Вольтера (ныне улица Казимира Делавши), Французского Театра (ныне улица Одеона), Кребийона и Реньяра. По периметру площади и по улице Одеон были проложены тротуары, чтобы пешеходы не опасались экипажей, съезжавшихся к началу и окончанию спектаклей. 9 апреля 1782 г. в новом театре (имя «Одеон» он получил в 1797 г.) «французские комедианты» дали первое представление — «Ифигению» Расина.
В середине столетия левый берег Сены украсился еще одной достопримечательностью: Джованни Николо Сервандони закончил строительство церкви Сен-Сюльпис, начатое более чем за сто лет до этого. Благодаря итальянскому зодчему в небо поднялись две 70-метровые башни, которые оказались выше башен собора Парижской Богоматери. Однако свой окончательный облик церковь приобрела уже после смерти Сервандони: ее доработкой занимались Пьер Патт и Удо Маклорен. В результате фасад церкви украсился двумя ярусами ордерных колонн вместо трех, предполагаемый треугольный фронтон над ними был заменен балюстрадой, а башни несколько перестроены.
Сервандони разработал и проект площади перед церковью, предложив подвести к ней девять широких улиц и обнести ее периметр зданиями с аркадами. Но реализовать замысел ему не удалось: проект был сочтен слишком дорогостоящим, поскольку переселение семинарии Сен-Сюльпис и многочисленных жителей квартала требовало огромных расходов. Тяжеловесные фасады семинарии еще долго закрывали вид на церковь и мешали уличному движению. В 1780-е годы идею площади Сен-Сюльпис обдумывал Жан Франсуа Шальгрен, но она появилась на карте Парижа лишь в начале XIX в.
Церковь и площадь Сен-Сюльпис (Св. Сульпиция). Гравюра Ж. Л. Ле Ружа по рисунку Д. Н. Сервандони с переделками Ж. Ф. Шальгрена. 1781 г.
В том же районе, но ближе к центру Латинского квартала, на землях, выкупленных у Бургундского коллежа, архитектор Жак Гондуэн выстроил в 1769–1774 гг. Хирургическую школу — это здание на улице Медицинской школы (Эколь-де-Медсин) и по сей день занимает Медицинский факультет. Порывая с традициями французской архитектуры, зодчий, большой поклонник античного искусства, украсил фасад Школы высокой аркой, сквозь которую виднелся ионический портик с аттиком — в XVIII в. там размещалась библиотека. Поскольку новой постройке, затертой в тесноте Латинского квартала, не хватало простора, Гондуэн предлагал разрушить стоявшую напротив Школы ветхую церковь Кордельеров (что и было сделано в 1793 г.), а также расширить улицы, ведущие к Одеону.
Автопортрет Джованни Николо Сервандони с изображением фасада церкви Сен-Сюльпис. 1736 г.
Однако самой важной архитектурной доминантой, появившейся во второй половине столетия на одном из холмов левого берега, безусловно стала новая церковь Св. Женевьевы, более известная сегодня как парижский Пантеон. Выкупать участок под ее строительство не понадобилось — аббатство Св. Женевьевы предоставило его бесплатно, урезав свой монастырский сад. У клириков был свой расчет: их старая церковь разрушалась на глазах, а денег на строительство новой не было. Король взял эту заботу на себя, что было неслучайно. Еще в 1744 г., приехав в Мец, Людовик XV тяжело заболел: он страдал от злокачественной лихорадки и дизентерии, его состояние ухудшалось, несмотря на все усилия придворных медиков. Король приготовился к смерти и принес обет — в случае спасения перестроить ветхую церковь парижского аббатства Св. Женевьевы. В итоге его вылечил местный врач (по одним сведениям, отставной хирург Эльзасского полка Александр де Моншавро, по другим — еврей Изай Ульман), а чудо исцеления было приписано заступничеству святой Женевьевы. Деньги на исполнение обета нашлись в казне только через десять лет, да и то выручили доходы от лотереи.
В 1755 г., одновременно с разборкой старой церкви, началась разработка архитектурного проекта. Он был поручен Жаку Жермену Суффло — знатоку античности, открывшему своим современникам храмы Пестума. Проект был подготовлен уже в 1757 г., но лишь в 1764 г. король заложил первый камень в основание наземной части церкви: строителям пришлось долго укреплять фундаменты и забивать камнями заброшенные колодцы, из которых еще в галло-римскую эпоху гончары добывали глину. Холм Св. Женевьевы вообще походил на термитник — там имелось множество подземных ходов и происходили частые обрушения почвы. В 1770 г., когда стены уже были возведены, обнаружилась диспропорция между весом сводов и малой толщиной внутренних колонн — на них появились трещины, и чтобы здание устояло, пришлось укреплять их железными конструкциями. Восьмигранный барабан под куполом, задуманный Суффло, был заменен колоннадой, так что церковь стала напоминать собой не только римский Пантеон, но и лондонский собор Св. Павла. Монументальный портик церкви украсили двадцатиметровые коринфские, а в крипте встали массивные дорические колонны. Огромный купол диаметром 28 м поднялся над полом на 82 м. Постепенно преображался и квартал вокруг церкви: перед ее фасадом появилась полукруглая площадь, на которой Суффло выстроил в 1773 г. спроектированную им же Школу права.
Портрет Жака Жермена Суффло. Художник Л. М. Ван Лоо. 1767 г.
В 1791 г. по решению Законодательного собрания церковь Св. Женевьевы стала Пантеоном великих людей Франции. Первым там был похоронен Мирабо, в том же 1791 г. туда был перенесен прах Вольтера, а в 1794 г. — Руссо.
Процессия перед церковью Св. Женевьевы. Рисунок А. Менье. 1788 г.
Старые кварталы правого берега Сены «строительная лихорадка» затрагивала меньше, однако и там жизнь не останавливалась. К примеру, окрестности Шоссе д’Антен начали благоустраиваться еще в 1720 г., когда старая дорога была расширена и обсажена двумя рядами деревьев. А в начале 1760-х гг. религиозные конгрегации, владевшие здешними землями и прежде сдававшие их в аренду под огороды, внезапно осознали, что продавать участки под застройку гораздо выгоднее, и сюда сразу же устремились модные парижские архитекторы — Леду, Селлерье, Беланже, Броньяр. Возведенные ими особняки (в XIX в. большинство из них были снесены) заселяли столичные аристократы, финансисты, генеральные откупщики, богатые люди из мира искусства. В 1770 г. гравёр и рисовальщик Иоганн Георг Вилле писал: «Я специально съездил на Шоссе д’Антен, чтобы взглянуть на возводящиеся там дворцы. К моему удивлению, вся улица от бульвара до белой стены, где несколько лет назад я делал зарисовки бедных, но живописных лачуг садовников и молочниц, оказалась почти полностью застроенной».
Самой крупной новостройкой правого берега стал Хлебный рынок, возведенный Никола Ле Камю де Мезьером в 1762–1767 гг.: круглое в плане здание с просторным внутренним двором поднялось на месте разобранного Суассонского особняка после того, как этот участок земли в квартале Маре был продан в казну кредиторами принца Виктора Амедея Савойского-Кариньяна. Вокруг рынка пролегла кольцевая улица Виарм, к которой со всех сторон вели шесть коротких небольших улочек, образующих в плане звезду с не вполне симметричными лучами. По периметру здания шла длинная галерея с двадцатью пятью арочными проемами, предназначенными для хранения зерна и муки. Проемы были забраны решетками — они оберегали склад от воров, обеспечивали естественную вентиляцию и позволяли парижанам собственными глазами наблюдать, насколько велик городской запас. Таким образом, Хлебный рынок воспринимался современниками не только как функциональная постройка, но и как своеобразный Храм Изобилия. Архитектор озаботился тем, чтобы зерно не стало жертвой огня, поэтому рынок был выстроен целиком из камня, кирпича и металлических конструкций. Тем не менее в 1783 г. сооружение накрыли деревянным куполом: он защищал внутреннее пространство рынка от непогоды и увеличивал складские площади. Бенджамин Франклин разработал для него громоотвод, а Людовик XVI украсил моделью Хлебного рынка свои личные апартаменты.
Строительство Хлебного рынка. Рисунок П. А. Демаши. 1765 г.
Наконец, в 1780 г. на участке между улицами Ришелье и Дамона, принадлежавшем герцогу Шуазёлю, был выстроен Театр итальянской комедии, называемый также залом Фавара.
Герцог Шуазёль отдал под застройку сад, прилегавший к его особняку на улице Ришелье. Центром нового квартала стал театр, выстроенный архитектором Жаном Франсуа Эртье для труппы «итальянских комедиантов»: первое представление они дали там 28 апреля 1783 г. Перед входом в театр была разбита крошечная квадратная площадь, связанная маленькими улочками с улицей Грамон, улицей Ришелье и бульваром, который тут же получил название Итальянского. Шуазёль добился, чтобы все эти улицы были вымощены за счет городской казны, но планировку квартала современники критиковали. Так, «Секретные записки» сообщали: «Построенная там площадь слишком мала, она не больше, чем двор какого-нибудь частного особняка. Попасть на нее можно только по коротким узеньким боковым улочкам, так что охватить взглядом весь ансамбль застройки прохожий не может, тем более что здания, окружающие театр, выше его самого. К тому же улицы, выводящие к театру, недостаточно широки для проезда карет, а за отсутствием тротуаров — очень опасны для пешеходов».
Театр Итальянской комедии. Акварель XVIII в.
Новостройки, украшавшие город, требовали огромных расходов. Кроме того, многие здания в Париже подлежали реставрации, перестройке, а иногда и сносу. Особенно остро эта проблема вставала после каждого большого пожара. Главная парижская больница Отель-Дьё на острове Сите горела в XVIII столетии трижды (27 апреля 1718 г., 1 августа 1737 г., 30 декабря 1772 г.), и трижды ее пришлось отстраивать заново. Сильнейшие пожары дважды разрушали Дворец правосудия: в ночь с 26 на 27 октября 1737 г. выгорела Счетная палата, которую три года восстанавливал архитектор Анж Жак Габриель; а 12 января 1776 г. пламя уничтожило часть Консьержери и торговые ряды, дотянувшись до здания Палаты косвенных сборов. Зодчим, занимавшимся реконструкцией этой части дворцового комплекса, удалось придать единство новым постройкам, расположившимся по обе стороны от парадной лестницы за великолепной решеткой мэтра Бигонне, отделившей Майский двор от улицы. Но древняя готическая часовня Сент-Шапель, едва избежавшая перестройки, совершенно потерялась в ансамбле, где возобладали дорические колонны.
Часто горели и театры. Особенно не везло Опере. 6 апреля 1763 г. выгорел ее зал в Пале-Руаяле, и труппа временно перебралась в «машинный зал» дворца Тюильри, перестроенный для этой цели архитекторами Габриелем и Суффло. Через семь лет Опера вернулась в Пале-Руаяль, в новое помещение, построенное по проекту Моро-Депру. Но 8 июня 1781 г. там опять случился пожар. На этот раз труппу переселили на бульвар Сен-Мартен, а вокруг строительства нового зала разгорелись споры: герцог Шартрский мечтал вернуть Оперу в Пале-Руаяль; инженер Лоран Дюшмен предлагал поставить театр на Новом мосту; архитектор Этьен Луи Булле — к северу от Вандомской площади, на земле капуцинок; Бернар Пуайе — на террасе Фейянов возле площади Людовика XV… В XVIII столетии ни одно из этих предложений реализовано не было.
Площадь Пале-Руаяля во время пожара в Опере в 1781 г. Художник П. А. Демаши
Наблюдением за работами на важнейших городских объектах занималось особое ведомство — сюринтендантство (дирекция) королевского строительства. Под его контролем Шальгрен расширял в 1774 г. здание Королевского коллежа (Коллеж де Франс), а Суффло перестраивал в 1756–1760 гг. ризницу и сокровищницу собора Парижской Богоматери и расчищал тесную площадь перед собором. Огораживавшая ее старая стена и ветхие дома были снесены, но больницу Отель-Дьё переносить не стали — это проект был сочтен слишком дорогостоящим. Зато напротив собора, на месте разобранных в 1747 г. церквей Сент-Женевьев-дез-Ардан и Сен-Кристоф, архитектор Жермен Боффран построил в 1756 г. здание Сиротского дома.
Королевский коллеж. Эстамп XVIII в.
После переезда двора в Версаль Лувр — парижская резиденция монарха — некоторое время страдал от небрежения. Он обрастал убогими пристройками, а знаменитый Квадратный двор загромоздили бараки, где селились вдовы художников и дворцовая обслуга. Между изящной луврской колоннадой и церковью Сен-Жермен-л’Оксерруа вдоль улицы Пули стояли склады королевской мебели, малые конюшни королевы, почта… Лишь в 1759 г. у дирекции королевского строительства нашлись средства на то, чтобы снести эти здания, открыть вид на колоннаду Лувра и отреставрировать это знаменитое творение Клода Перро. В 1779 г. были расчищены и западные подходы к Лувру: находившийся там приют для слепых Кенз-Вен власти переселили в Сент-Антуанское предместье. Однако предложение тогдашнего директора королевского строительства д’Анживилье воспользоваться этим обстоятельством и построить галерею, которая связала бы Лувр с дворцом Тюильри, поддержки не нашло.
Восемнадцатое столетие стало для Европы эпохой важных эстетических перемен. Они не обошли стороной и Париж, однако нельзя утверждать, что его облик трансформировался коренным образом. В некоторых отношениях «французский вкус» не поддавался внешним влияниям, хотя большинство французских зодчих и скульпторов того времени непременно проходили «римскую школу». Наиболее очевидный пример тому — оформление городских фонтанов. В то время как римские фонтаны давно уже красовались в центре городских площадей, парижские по-прежнему лепились к стенам домов. Именно такое решение предложил Бушардон: его украшенный статуями мраморный фонтан на улице Гренель был, безусловно, красив, но напоминал собой церковный алтарь. А Габриель (или Суффло?) и вовсе постарался «спрятать» подальше от людских глаз свой фонтан между особняком Ла Врильер и террасой Фейянов. Монтескье справедливо удивлялся; почему «центральный» фонтан как элемент украшения города совершенно не используется в Париже?
Фонтан Бушардона на улице Гренель. По рисунку А. Менье. 1789 г.
«Французский вкус» неохотно пропускал в столицу итальянские и иные веяния. Аббат Ложье сетовал на то, что проекты парижских архитекторов слишком «монотонны»: «Обычная форма наших построек — длинный прямоугольник. Но эта слишком универсальная форма стала уже тривиальной». Оформление фасадов также не отличалось разнообразием. Правда, многие оценили идею Анжа Жака Габриеля стилистически связать фасады зданий на площади Людовика XV с луврской колоннадой Клода Перро. Уже в XIX в. архитектор Э. Виолле-ле-Дюк назвал «сдержанным» решение поставить вереницу коринфских колонн на цоколь из аркад, ограниченный с двух сторон боковыми павильонами, и украсить плоский верх зданий треугольными фронтонами и балюстрадой. Но следование стилю Перро было не столько новаторством, сколько жестом поддержки престижа монархии.
Тем не менее уступки «новому вкусу» все же делались. Вполне оригинальным получился уже упомянутый Хлебный рынок. Интересный проект новой больницы Отель-Дьё разрабатывал Бернар Пуайе — он предлагал возвести круглое здание, похожее на Колизей без колонн, однако его идея была отвергнута. А наиболее ярким проявлением нового стиля в парижском зодчестве можно считать насыщенные античными «цитатами» таможенные павильоны Клода Никола Леду в стене генеральных откупщиков.
Генеральные откупщики взимали налоги с товаров, ввозимых в Париж (пошлины на вино и напитки, на скот для забоя, разделанные туши и дичь, на сено, дрова и уголь, на «вареные» фрукты и овощи за пределами столицы были в три раза ниже). Две трети собранных денег шли в казну, треть пополняла городской бюджет. Для борьбы с контрабандой генеральные откупщики окружили город дощатыми заборами, но в них без труда устраивали лазы, а под ними прокладывали подкопы. В частности, продавцы вина и содержатели кабаре легко обеспечивали беспошлинную доставку вина по трубам, проложенным под землей. Алкогольные напитки составляли три четверти всего объема контрабанды.
Чтобы справиться с нарушениями, в 1784 г. генеральные откупщики представили в городское Бюро план новой таможенной стены. Его автором стал великий химик Антуан Лоран Лавуазье (он сделал огромное состояние именно на откупах). План был одобрен муниципалитетом и утвержден Людовиком XVI. Его реализация началась незамедлительно: вдоль границы города поднялась 24-километровая каменная стена высотой 3,4 м. По внутреннему ее периметру прошла патрульная дорога шириной около 12 м, а по внешней — шестидесятиметровый усаженный деревьями бульвар. За пределами города запрещалось возводить здания ближе, чем в 100 м от стены, поэтому между Парижем и округой образовалось стометровое кольцо незастроенного пространства. На въездах в город встали шестьдесят монументальных таможенных павильонов. Более полусотни из них построил архитектор Клод Никола Леду. Там, где стена упиралась в Сену (у набережной Раппе и возле Инвалидов), на воде стояли таможенные сторожевые суда.
Таможенная застава Фурно. Офорт с рисунка Ж. Палезо. Около 1819 г.
Таможенные заставы Иври, Фонтенбло, Урсин. Архитектор К. Н. Леду. Гравюры XVIII в.
И сама стена, и роскошные здания таможен вызвали недовольство горожан и породили эпиграмму-скороговорку: «Le mur murant Paris rend Paris murmurant», которую можно перевести так: «Обнесли Париж стеной, вот он и стенает». Встревоженный слухами о чрезмерных расходах на строительство, король начал расследование. Оказалось, что таможня Этуаль (она находилась возле площади Звезды), которая по всем расчетам должна была принести казне не более 96 тыс. ливров, обошлась в кругленькую сумму — 500 тыс., а строительство таможни Монсо (сохранившейся до наших дней) стоило 70 тыс., хотя она могла собрать лишь 26 тыс. ливров. Генеральный директор финансов Неккер, изучив рапорт, в 1789 г. освободил Леду от руководства стройкой и поручил ее завершение архитектору Жаку Дени Антуану. 10 и 14 июля 1789 г., то есть накануне и в самый первый день Французской революции, многие таможни — символ налогового гнета — были разграблены и сожжены, однако сама «стена генеральных откупщиков» оставалась административной границей Парижа вплоть до 1860 г.
Справедливости ради надо признать, что новые веяния коснулись и тех церквей, которые были построены на закате Старого порядка. И Суффло, архитектор уже упоминавшейся церкви Св. Женевьевы, и Шальгрен, проектировавший церковь Сен-Филипп-дю-Руль, и Контан д’Иври, автор изначального проекта церкви Мадлен, отказались от плоского портала и ордерных ярусов, предложенных в свое время Сервандони при строительстве Сен-Сюльпис. Все они предпочли оформить фасады портиками, «как в древних храмах», но каждый шел своим путем: Шальгрен предпочел базиликальный план, Суффло — греческий крест. Только от замысла церкви Мадлен ничего не осталось — ее заканчивали уже в XIX в. и по совершенно иным чертежам.
Большая часть улиц, проложенных в XVIII столетии, появилась по частной инициативе, вызванной потребностями развития земельной собственности и недвижимости. Однако градообразующую роль постепенно начинали играть новые архитектурные доминанты столицы. Именно так в начале 1780-х годов возникла улица, проложенная от церкви Св. Женевьевы к Люксембургскому саду, — сегодня она носит имя спроектировавшего ее архитектора Суффло. Незадолго до освящения церкви Сен-Филипп-дю-Руль через участки, прежде занятые огородами, пролегла улица Пепиньер (ныне улица Ла Боэси), связавшая предместье Руль с кварталом «Малой Польши» и казармами французской гвардии. А решение передвинуть здание приходской церкви Мадлен, принятое в 1757 г., определялось необходимостью вписать его в ось Королевской улицы и в перспективу «северных бульваров».
На развитие уличной сети начали влиять и те проекты, к реализации которых власти еще только намеревались приступить. К примеру, в 1779 г. казна выкупила земли к северу от Шоссе д’Антен, чтобы выстроить там по проекту Броньяра новую приходскую церковь и обитель капуцинов, чей монастырь ранее стоял на улице Сен-Жак. А уже в 1780 г. специальный указ объявил о том, что улица Тиру (ныне улица Комартен) будет продлена на север до будущей церкви и что перпендикулярно к ней пройдет еще одна дорога (нынешняя улица Жубер), которая свяжет будущую церковь с будущим монастырем. При этом жители домов, мешавших перепланировке, были выселены с насиженных мест без компенсации: единственным послаблением для них стало освобождение от налога за солдатский постой. Поскольку инициатива исходила от властей, расходы на мощение новых улиц казна взяла на себя, хотя обычно первое мощение улиц оплачивали жители окрестных домов.
В отличие от приведенных выше примеров «точечного» украшения городских кварталов, благоустройство бульваров, набережных и мостов шло по систематическому плану. Он был разработан еще в 1676 г. по инициативе Кольбера, хотя его реализация, начавшаяся строительством набережной Жевр и сносом старой городской стены, заняла долгие годы. К 1715 г. укрепления времен Карла IX были разобраны. От них оставались только ворота Конференции и ворота Сент-Оноре на западе Парижа (разобранные в 1730 и 1733 г.), а также ворота Сент-Антуан на востоке — их снесли в 1778 г. Правда, над Сент-Антуанским предместьем по-прежнему нависала громада Бастилии — оборонительной крепости, давно превращенной в тюрьму. Она сохраняла свой небольшой гарнизон, но с 1749 г. службу там несли не солдаты, а инвалиды. Старые рвы давно пересохли. Вдоль стен и в первом дворе крепости лепились лавчонки мелких торговцев. Бастилия стала городу совершенно ненужной, необходимость ее сноса признавал даже сам комендант крепости. В 1784 г. инспектор городских строений архитектор Корбе предложил разобрать Бастилию и разбить на ее месте площадь в честь Людовика XVI. Власти просто не успели это осуществить — охваченные революционным энтузиазмом парижане сделали за них эту работу в 1789–1791 годах.
Вид на Париж с острова Сите. Художник Н. Рагне. 1763 г.
Согласно плану 1676 г. бульвары правого берега легли точно по той линии, по которой ранее проходила городская стена. Таким образом, северные предместья Парижа оказались отсеченными от городских кварталов. При этом прокладка «северных бульваров» требовала отчуждения частных владений близ ворот Сен-Мартен и в районе Бон-Нувель, что замедляло дело: в 1779 г. вдова одного из магистратов Парижского парламента еще продолжала яростно противиться сносу своего дома. Линия «южных бульваров» не только ничего не отсекала, но, напротив, присоединяла к Парижу новые кварталы — предместья Сен-Жак, Сен-Марсель и Сен-Виктор. Проект «южных бульваров» многократно уточнялся и в своей последней версии даже несколько опередил развитие города. Поначалу, в 1704–1708 гг., предполагалось, что крайней западной точкой «южных бульваров» станет пересечение набережной Орсе и Бургундской улицы, но в 1715 г. было решено проложить линию бульваров по краю эспланады Инвалидов, чтобы включить в городскую черту монастырь кармелиток и избежать дробления участка, пригодного для обустройства квартала аристократических особняков. Бульвар Монпарнас должен был дойти до улицы Бурб, но в 1760 г. проект доработали, и целая цепь новых бульваров (Данфер, Сен-Жак, Санте, Гласьер, Гоблен и л’Опиталь) охватила собой монастырь Пор-Руаяль и Обсерваторию.
Бульвар Сент-Антуан. Гравюра XVIII в.
Городские власти заботились и о благоустройстве берегов Сены, хотя строительство набережных тормозила коммерческая деятельность — берега были заняты причалами и складами. В некоторых местах на левом берегу, например, возле нынешней набережной Турнель, у моста Сен-Мишель и на набережной Жевр жилые дома подходили к реке вплотную, а значит, строительство набережных требовало переселения множества людей. Необходимо было навести порядок и на мостах, ведь на мосту Менял, на мостах Мари, Нотр-Дам и Сен-Мишель в начале столетия еще громоздились жилые дома, доступ на Малый мост перегораживал Малый Шатле, а на мосту Двойного денье стоял корпус Отель-Дьё, и администрация больницы взимала с горожан плату за проход. Больнице принадлежал также мост Сен-Шарль и часть берега: высокие сводчатые подвалы Отель-Дьё выходили прямо к воде — там стирали больничное белье и разгружали подвозимые по воде продукты.
Вид бульвара л’Опиталь. Гравюра Ф. Н. Мартине. Около 1779 г.
Парижский бульвар представлял собой широкую центральную аллею (19,5 м), вымощенную булыжником и обсаженную с двух сторон деревьями. По бокам от нее тянулись более узкие шестиметровые аллеи. Таким образом, общая ширина бульвара составляла немногим более 31 м. Бульвары были излюбленным местом прогулок парижан.
В целом успехи муниципалитета в деле благоустройства берегов были не слишком впечатляющими. Попытка создать набережную Биньон между Малым мостом и мостом Сен-Мишель, предпринятая в 1767 г., не увенчалась успехом из-за недостатка средств. Строительство гавани возле квартала Тольбиак, начатое в конце 1760-х годов, сначала заглохло, а потом вообще было прервано революцией. Конечно, в некоторых местах набережные Сены радовали глаз: напротив Лувра давно стоял коллеж Четырех наций, напротив Бурбонского дворца с недавних пор красовалась площадь Людовика XV. Однако в целом берега оставались загроможденными. Больничную (ныне Аустерлицкую) набережную неподалеку от тюрьмы-больницы Сальпетриер занимали склады строительного леса. На набережной Сен-Бернар стояли городские купальни, а рядом швартовались лодки, перевозившие в столицу вино. Набережную Турнель оккупировали дровяные и черепичные склады. Ниже по течению левый берег был занят в основном дровяными складами. То же самое происходило и на правом берегу: в порту Раппе действовали конторы, осуществлявшие контроль ввозимого по реке вина. В Гипсовом порту разгружали камень, в Угольном — каменный уголь. В порту Сен-Поль швартовались перевозчики пассажиров, а рядом разгружались лодки с продовольствием, крепкими напитками и древесным углем. Возле моста Мари действовал Сенной порт, ближе к Ратуше — Хлебный. Гревский порт принимал уголь и известь, Школьный — хворост. Между Лувром и Тюильри находился порт, куда шли товары из-за границы и из областей, лежавших в нижнем течении Сены: мыло, растительное масло, апельсины, сельди, перец, испанские вина…
Состязания лодочников между мостом Нотр-Дам и мостом Менял в 1751 г. Художник Н. Рагне
Благоустройство берегов затрагивало также трудную проблему сточных канав. Парижане мылись в Сене, стирали в ней белье, пользовались ее водой (в том числе и для питья!), но испокон века сливали в нее уличную и бытовую грязь. При этом многие считали воду Сены особенно вкусной и полезной. В 1775 г. химик, фармацевт и гастроном Антуан Пармантье (благодаря ему в рацион французов вошел картофель) писал:
Проходя через Париж, вода не только не ухудшается, но, мне кажется, напротив, улучшает свои качества благодаря ускорению своего движения <…>. Если бы ценители воды захотели как следует распробовать воду Сены, они бы почувствовали разницу между водой, зачерпнутой выше Парижа по течению реки, и водой в городе <…>. Последняя больше насыщена воздухом.
Соглашались с этим не все. Архитектор Патт считал, что Сену давно уже пора защитить от сбросов, и еще в 1769 г. предлагал разделить питьевую и сточную воду, прорыв параллельно руслу реки коллекторы для стоков. Поступали и более радикальные предложения: забрать Сену в канализационные трубы или углубить ее русло, чтобы придать течению реки «регулярность», но они были отвергнуты как совершенно нереальные.
Общий вид площади Людовика XV. Художник Л. Н. де Леспинас. Около 1778 г.
При обсуждении вопросов «оздоровления и украшения столицы» регулярно вставал вопрос о «циркуляции воздуха». Не случайно для гигиенистов XVIII столетия это понятие служило своеобразным паролем — в Париже действительно дурно пахло. Мерсье писал:
Как только воздух не способствует сохранению здоровья — он убивает. Но здоровье — это то благо, к которому человек наиболее равнодушен. Узкие, плохо расположенные улицы, чересчур высокие дома, мешающие свободному движению воздуха, бойни, рыбные рынки, сточные канавы, кладбища — все это ведет к тому, что воздух постепенно портится, отягчается грязными частицами и вскоре становится спертым и вредным для здоровья <…>. Дома, выстроенные на мостах, помимо присущего им безобразного вида еще и препятствуют свободному передвижению воздуха с одного конца на другой и мешают ему уносить как испарения Сены, так и миазмы с прилегающих к набережным улиц.
Все документы того времени, касавшиеся благоустройства города, подчеркивали важность нормальной циркуляции воздуха. Этот аргумент использовался при планировке бульваров, разбивке площадей, прокладке новых городских артерий. А поскольку Сена была главной «форточкой», через которую в перенаселенную столицу попадал свежий ветер, обустройство ее берегов тоже не обходилось без ссылок на «циркуляцию воздуха». Именно под этим предлогом власти отказали горожанам в строительстве новых домов на Малом мосту после пожара 1718 г., в 1769 г. запретили строительство на других мостах, на набережной Жевр и на улице Пеллетри (ныне набережная Корсики), в 1782 г. разобрали Малый Шатле, а в 1786 г. издали эдикт о сносе всех существующих на мостах построек. Единственный мост, строительство которого началось во второй половине столетия, — мост Людовика XVI, ставший затем мостом Согласия, — разумеется, никак не мешал циркуляции воздуха.
Вид на Сену и Новый мост (слева — галерея Лувра). Художник Н. Рагне. 1754 г.
Снос домов на мосту Нотр-Дам. Художник Ю. Робер. 1786 г.
Снос домов на мосту Менял. Художник Ю. Робер. 1786 г.
Говоря о благоустройстве города, нельзя обойти молчанием вопрос о нумерации домов. В начале XVIII в. Париж занимал около 1350 га. Столица продолжала разрастаться, и, чтобы сдерживать этот процесс, в 1724, 1726 и 1728 г. Людовик XV издал ряд документов, фиксировавших границу Парижа: на правом берегу Сены, как уже говорилось, она шла по уже проложенным «северным бульварам», а на левом — по «южным бульварам», находившимся в стадии проекта. Под наблюдением полицейских комиссаров начальник городского строительства Жан Босир и его сын в несколько приемов разместили по периметру города сорок опознавательных знаков. Жилые кварталы, оказавшиеся за городской чертой, считались предместьями. Как и в черте города, там нельзя было без разрешения Ратуши прокладывать новые дороги, а кроме того, там запрещалось строить новые особняки (отличавшиеся от обычных домов наличием въездных ворот). Те же особняки, которые уже существовали к тому времени, были пронумерованы. Внешняя граница предместий, отмеченная 254 знаками, пролегала за «последними домами, стоящими на уже проложенных улицах». Дальше начиналась «сельская местность», campagne.
Итак, границы города определены, но как ориентироваться в лабиринте улиц? Парижане определяли местоположение своего жилища, ориентируясь на приметные здания, расположенные по соседству, поэтому адрес в те времена обычно включал в себя пометку «напротив церкви» или «рядом с таким-то особняком», «возле такого-то трактира» что на самом деле не слишком облегчало поиск. Лишь в 1728 г. на городских перекрестках появились жестяные таблички с названиями улиц. На следующий год их заменили каменными табличками, однако до нумерации домов дело не дошло.
Угольщик. Гравюра Л. М. Бонне с оригинала К. Л. Дерэ. 1779 г.
Каменная табличка на улице Персе.
Каменная табличка на улице Транснонен
В 1726 г. в связи с запретом ставить новые «дома с воротами» вне городской черты все уже построенные особняки предместий были пронумерованы: номера гравировались на каменных столбах ворот. В 1728 г. парижские красильщики, обосновавшиеся на берегах Бьевра, притока Сены, затеяли большое строительство в своем квартале и с этой целью пронумеровали собственные дома. «Королевский альманах» впервые упомянул эти номера в 1762 г., а в 1772 г. «Парижский альманах» отметил, что в предместьях почти все дома уже пронумерованы. В самом Париже дело двигалось медленнее. И хотя в 1770 г. нумерацию домов получили семь новых улочек, проложенных при строительстве Хлебного рынка, дальнейшего развития дело не получило: городские власти не собирались охватывать нумерацией весь Париж.
Как ни странно, инициатива пришла от частного лица, причем иностранца. Издатель «Парижского альманаха» (прообраза современной адресной книги) немец Мартин Кренфельд решил на собственные средства установить номера на всех домах французской столицы и в 1779 г. предложил свой проект генеральному лейтенанту полиции Ленуару. Тот дал согласие. Начал Кренфельд с улицы Грамон, расположенной сегодня во II округе. Действовал он в целом успешно, но реализовать такой замысел в одиночку в столь большом городе было трудно: нумерация домов растянулась на десятилетие, а в 1789 г. была прервана революцией.
Париж XVIII столетия нельзя совершенно отделить от его предместий. Некоторые из них уже были включены в черту города, другие оставались за ее пределами, однако все они активно участвовали в жизни столицы и динамично развивались вместе с ней. Рассказ о каждом из них в отдельности занял бы слишком много места, хотя и Монмартр, и Сен-Дени, и Тампль, и Сен-Мартен, и все остальные, безусловно, заслуживают этого. Попробуем представить, чем были в те времена парижские предместья, хотя бы на нескольких примерах.
В 1763 г. «Меню-Плезир» — Управление малых развлечений Королевского дома, отвечавшее за королевский гардероб и церемониальные украшения, а также за увеселения, фейерверки, балы и прочие развлечения, — заняло особняк, выстроенный Луи Александром Жиро на улице Фобур-Пуассоньер (Рыбного предместья), главной артерии одноименного пригорода. Это дало толчок к развитию всего квартала, лежавшего к востоку от Шоссе д’Антен. Проходивший поблизости от «Меню-Плезир» большой сточный ров, забранный в трубу в конце 1730-х годов, в 1767 г. был полностью заведен под землю, а поверху были проложены улицы Рише и Петит-Экюри (улица Малых конюшен). В начале 1780-х годов на землях, которыми ранее владел женский монастырь Фий-Дьё, вместо огородов появились жилые кварталы улиц Мартель, Папийон и Рибутте, а на восточной стороне улицы Фобур-Пуассоньер выросли внушительные особняки с садами. Среди них особенно выделялся особняк Бенуа де Сен-Поля, построенный архитектором Самсоном Никола Ленуаром в 1773 г.
Квартал Сент-Антуан был одним из самых населенных предместий Парижа, поскольку на обитавших там ремесленников издавна распространялись определенные привилегии. Там, в частности, жили лучшие краснодеревщики того времени — Роже Вандеркрюз-Лакруа, Мартен Карлен, Жан Пьер Лац и Этьен Левассёр. Предместье насчитывало 38 улиц, главными из которых считались улицы Фобур-Сент-Антуан, Рёйи, Пикпюс, Монтрёй, Шарантон, Шаронн и Оберкампф. Особенно густо была заселена та часть предместья, которая вплотную прилегала к городу, поблизости от Бастилии: там сады и огороды, скрывавшиеся за фасадами большинства пригородных домов, давно уже уступили место складским дворам.
Женское аббатство Сент-Антуан-де-Шан, давшее предместью имя, обосновалось там еще в XII веке. С 1643 г. у входа в аббатство шумел продовольственный рынок, однако теснота квартала мешала торговле. В 1724 г. король разрешил монахиням выстроить двадцать новых мясных лавок, но их строительство затянулось, и продавцы были вынуждены торговать прямо на улице Фобур-Сент-Антуан — многолюдной и забитой повозками. Поэтому в 1777 г. монахини обратились к Людовику XVI с просьбой перенести рынок в сторону от главной артерии предместья. Пять улиц, проложенных в 1778 г, сформировали квартал рынка Алигр: Бово (ныне улица Беккарии), Котт и Труве (ныне улица Котт), Ленуар и Алигр (ныне улица Алигр). Рынок Алигр, действующий и по сей день, начал свою торговлю 5 апреля 1781 г. Вот как описывал торжественную церемонию открытия рынка шеф парижской полиции Ленуар: «В сопровождении королевского прокурора и Жоржа Луи Дюрана, архивариуса полицейского бюро парижского Шатле, <…> мы проехали к аббатству Сент-Антуан, где нас поджидали священнослужители прихода Св. Маргариты. По улице Ленуар мы проследовали <…> к указанному рынку. Там нас встретил полк городской стражи и полк парижской гвардии <…>. Офицеры сопровождали процессию, которая обошла по кругу рыночную площадь под псалмы и гимны священнослужителей». Именно в Сент-Антуанское предместье был переведен в 1780 г. приют для слепых Кенз-Вен, ранее находившийся возле Лувра. Это заведение, основанное Людовиком Святым еще в 1260 г. и первоначально предназначавшееся для участников Седьмого крестового похода, ослепленных мусульманами, давало приют трем сотням незрячих инвалидов. Неподалеку от него с 1774 г. действовал еще один приют — для подкидышей.
Застройка Сен-Жерменского предместья на левом берегу Сены оживилась в конце XVII в. с появлением каменного Королевского моста и продолжилась в XVIII столетии. Питьевой фонтан «Четыре времени года» на улице Гренель, выполненный Бушардоном в 1745 г., снабжал квартал питьевой водой, а просторные участки земли позволяли возводить большие дома с садами. Поэтому знать охотно устремилась туда. На улицах Университетской и Вареннской, Сен-Доминик и Гренель, а также на набережной выросло множество особняков.
Более полусотни из них сохранились до наших дней, и теперь их занимают посольства и министерства. Самое интенсивное строительство пришлось на конец царствования Людовика XIV и на период Регентства: половина особняков в этом квартале были построены до 1730 г., четверть — между 1730 и 1750 г., еще четверть — в годы царствования Людовика XV. Архитектор Жермен Боффран в 1713 г. построил особняк для племянника Кольбера, маркиза Торси. Жак Куртон в 1722 г. возвел для принца Тенгри особняк Матиньон, который, по мнению энциклопедиста Дезалье д’Аржанвиля, был «скорее дворцом, нежели особняком». Неподалеку от Матиньона расположился особняк маршала Бирона, также вызывавший восхищение современников. О нем писали: «Это одно из самых прекрасных зданий квартала, по красоте сада ему нет равных. <…> Сад не только просторен — его аллеи засажены прекрасными цветами, в них царит особая чистота, установлены великолепные трельяжи, а в конце променада разбит замечательный фруктовый сад». И особняк, и замечательный сад сохранились и по сей день — сегодня там разместился музей Огюста Родена.