Глава 6

Три дня — это не трое суток. Это именно три дня, которые включают, собственно, сам день происшествия, а также день ведения судебного процесса (вернее — внесудебной расправы) над этой Аяко-но Кодама, к телу которой за эти две недели я уже успела привыкнуть и привязаться.

С точки зрения Госпожи Фудзино первый день — это день, когда я стояла на коленях посреди мокрых камней, второй день — это день, когда меня впервые за две недели накормили досыта, а ночью я смотрела с дворцовой стены вниз, на тускло поблескивающую воду в окружающем дворец рве. И третий день — вот, собственно, и он, когда я снова стою на коленях, опустив голову и созерцая гладкие каменные плиты, отполированные тысячами ног до меня. Единственная разница — сегодня ярко светит солнце.

Настроение тем не менее безнадежно испорчено, ну надо же так опростоволоситься… нет, все было сделано правильно, потому-то я и хотела сбежать этой ночью, но почему-то решила, что Госпожа Фудзино не отступится от своего слова и даст мне трое полноценных суток на поиски доказательств своей невиновности. Конечно же нет. Более того, Старшая Фрейлина в любой момент могла положить конец этому сроку, не давая никаких объяснений, просто потому что это в ее власти. Значит фактически мне дали один день, и если бы я знала об этом раньше… впрочем снявши голову по волосам не плачут.

А волосы у Аяко на загляденье — длинные, черные, рассыпавшиеся по плечам и сейчас, когда я склонила голову — по камням внутреннего двора Сливового Павильона. Кто-то из особо бдительных — вынул у меня из волос заколку, и прическа рассыпалась, оставив меня простоволосой. Заколки тут — самое первое женское оружие, как правило они представляет из себя длинную спицу с острым концом, даже если она сделана из серебра или золота, заколоть ею человека в шею — легче легкого.

Впрочем, вряд ли от этой Аяко ожидают серьезного сопротивления, никто ее так не воспринимает, вон и евнух рядом стоит, опираясь на свою окованную железом толстую палку, совсем рядом. За поясом у него — короткий кинжал, показатель статуса. Пока еще не танто, а скорее небольшой дао с континента — обоюдоострый и прямой.

Толстяк стоит так близко, что, если я медленно разогнусь, медленно-медленно, чтобы не поднять тревогу, чтобы взгляды недоуменно остановились на этой странной служанке — что она задумала? Потом — перенесу вес на левую ногу и уже затем, — выхвачу кинжал у него из-за пояса! Первый же удар — ему в шею, нельзя бить в грудь или живот, там он защищен своей природной броней, толстым слоем сала. Нет, первый удар — в шею. Затем — второго, он наверняка попытается взмахнуть своей дубинкой, уклонится и ударить. Как именно — будет зависеть от его движений. И все — во внутреннем дворе Сливового Павильона всего два евнуха с толстыми палками, остальные — фрейлины и служанки. Вряд ли хоть кто-то их них сможет мне противостоять, даже не смотря на полное отсутствие тренировок у этого тела. В бою накоротке на ножах важнее кто решителен и готов пойти до конца, потому что скорее всего и та и другая сторона в конце концов получат ранения… но я готова пойти на это. А вот они — вряд ли. Однако — что делать потом? Вырваться из дворца днем — это уже из разряда ненаучной фантастики. Меня поймают сразу же как я выбегу за пределы Павильона, а не поймают, так влепят стрелу в спину. Думай, Аяко, думай.

— … срок, который был дан истек. Что ты можешь сказать теперь, Аяко? — звучит голос надо мной. Это не Госпожа Фудзино, она слишком важная персона чтобы утруждать себя произношением банальностей. Это одна из ее помощниц, молоденькая фрейлина по имени Идзуми, она старается чтобы голос звучал солидно и весомо, но тембр ощутимо подрагивает.

Я стою на коленях, опустив голову вниз. Очередная ловушка. «Что ты можешь сказать теперь, Аяко?» — ловушка. Может быть непредумышленная, может быть, молоденькая вестница моей казни ошиблась добросовестно, обратившись ко мне вот так запросто… но уж в эту ловушку я не попадусь. Я смотрю прямо перед собой в полированный камень и в моей голове мелькают мысли, сотни мыслей. Картинки. Вот я — бегу вдоль стены, а вслед мне летят стрелы. Удар, толчок, окровавленный рот. Тело в пыли. Вот я — приставляю кинжал к горлу Старшей Фрейлины и требую правосудия, а вдоль стен вырастают лучники в своих темно-зеленых одеяниях с длинными луками. Свист, удар. И я и Госпожа Старшая Фрейлина — лежим в пыли. Тут не принято брать заложников… никуда меня не выпустят. Если бы я захватила Императора — другое дело. Следующая картинка — я рассказываю все как есть, тычу пальцем в Аканэ, обвиняю ее и среднего брата Лорда Мичитаки, Лорда Ёримичи в преступлении против принцессы Акико, потому что «cui prodest?» и если они сейчас пошлют в угольный склад, туда, где стоит корзина с сиреневым ярлычком и доставят эту корзину сюда и из нее ничего не пропадет по пути… то мы наверняка найдем там кусочек угля с выдолбленной серединкой и каким-нибудь неподобающим содержимым — например семенами дурмана или каким-нибудь порошком. При внешнем осмотре такой уголек в глаза не бросается и ничем от своих соседей не отличается, но когда будет тлеть в жаровне — станет источником отравления. И заговорщикам вовсе не обязательно убивать принцессу, достаточно того, чтобы она выглядела больной и вела себя соответственно. Когда тебя каждую ночь подряд мучают кошмары — особенно здоровой выглядеть сложновато.

И тут я объясняю, что именно это и указывает на то, что измена — в семье. Посторонние не стали бы так рисковать и затягивать процесс, если у них есть доступ к покоям принцессы и к ее жаровне — они бы убили ее. Но эти — не хотят ее смерти на самом деле. Им всего лишь нужно чтобы на время смотрин она выглядела больной. И кстати — они знают когда именно будут смотрины, и кто будет их проводить. Еще один довод в пользу того, что это — ближайший родственник. Именно тут, когда я называю имя Лорда Ёримичи — меня и затыкают. Сперва — фигурально — криком, приказом. А потом — физически. Скорее всего долго после такого я не проживу. Ну и что из того, что я — права? Ворон ворону глаз не выклюет, Лорду Мичитаке доложат о случившемся, Аканэ потихоньку удавят в уголке, принцессе поменяют прислугу и уголь, фрейлинам прикажут молчать… а Аяко-но Кодама пропадет без следа. Может быть, после случившегося Лорд Мичитака даже обратит гнев на своего младшего брата… но тихо.

Даже если я расскажу все как есть — мне не жить.

Еще вариант — склонить голову и признать вину. Да, меня удавят шелковым шнуром, но это — процедура. Меня выведут из этого двора, дадут принять ванну и написать прощальное письмо — Аяко может этого требовать, она не дочь рыбака или крестьянина, у нее есть род, пусть и бедный, но ее отец — чиновник. Значит — уединенное место, один присматривающий, низенький столик и листок бумаги с кистью и чернильным камнем перед ней. Более того, скорее всего присматривать будут не евнухи, а одна из фрейлин. Рывок за рукав на себя. Разворот кисти. Короткий удар рукоятью прямо в ухо. И бежать. Будет фора — десять, двадцать минут. Хватит.

Выбить дверь, обозначить побег. На самом деле — спрятаться под крышей этой же комнаты, на потолочных балках… дождаться темноты и уже там, спокойно — уходить из дворца. Никто не будет ожидать такого здесь, все будут искать беглянку все дальше и дальше от места побега. Пожалуй, это может сработать. Но… оставлю это на крайний случай.

Что же нужно сделать, чтобы оставить Аяко в живых? Высказать правду — мало. Нужно еще выставить все так, что сама Аяко — ни сном ни духом и вообще ничего не понимает, а является… проводником? Посредником? Хм. Посредник. Отлично. Это все еще средневековье, тут полно суеверий, можно попробовать. А если не получится, если признают сумасшедшей и дерзкой девчонкой — то у меня все еще остается право выпросить себе листок бумаги, чернильный камень и уединенную комнату перед казнью.

Вдох. Выдох. Я полностью расслабляю мышцы лица. Надо взять себя в руки. Весь этот спектакль — для одного человека. Для той, кто принимает решения — Госпожи Фудзино. Кто такая Госпожа Фудзино? Старшая Фрейлина Среднего Двора. В Высшем нет старшей, там есть жены и наложницы Императора. Ходят сплетни что Госпожа Фудзино начинала с самого низа, что за ней нет знатного рода и что дворец — вся ее жизнь. Она — получает жалование, она — ответственная за все, что связано с фрейлинами, жизнь и смерть сотен людей зависят от одного ее слова и она — осознает эту власть.

Мне нужно привлечь ее внимание, заострить его и не отпускать. Но как? «Фудзино… Фудзино… Эта фамилия созвучна с 'Фудзивара». И то, и другое — «Поле Глициний», вот только у Старшей Фрейлины иероглиф «но» — дикое поле. У клана Фудзивара — «вара», равнина. Похоже. Но не то. Дешевая подделка.

Девочка из низов не могла получить такую фамилию при рождении. Она ее взяла, вернее — выпросила право носить.

Что я могу из этого выжать?

Отказалась от рода. Отказалась от брака. Взяла чужое имя, лишь бы стоять на ступеньку ближе к трону. Амбиции, стянутые железным корсетом самоконтроля. У нее нет поддержки крови. Она балансирует над пропастью: слишком чужая для аристократов, слишком высокомерная для слуг. Оступится — никто не подаст руки. Изгнанная госпожа вернется в поместье отца. Изгнанная Фудзино — умрет под забором.

Ее репутация всезнающей хозяйки — ее единственный щит. Госпожа Фудзино на самом деле — перфекционистка, боящаяся допустить ошибки, потому что любая ошибка может стать для нее последней.

Что же…

Я — выпрямляюсь. Поднимаю голову. И не только голову — я встаю с колен во весь рост и расправляю плечи. Медленно, словно распускающийся чайный цветок, давая всем окружающим проникнуться. Это тяжело, было бы легче встать разом, сухожилия в коленках протестуют против такой нагрузки, но мне нужна сцена, сейчас важен каждый жест, каждый вздох и конечно же — время.

Все это время я специально сжимала тело Аяко, невербально показывая какая она жалкая и никчемная, я ссутулилась, вжимала голову в плечи, вздрагивала от любого движения и громкого звука, опускала глаза вниз и неуверенно тискала ткань своей одежды, прикусывая губы.

Потому-то контраст должен быть оглушительным. Никто не узнает в этой девушке, что смело стоит напротив Фрейлины Фудзино — робкую Аяко-но Кодама. Эта девушка — высока, потому что я больше не сутулюсь. Сильна — потому что я развернула плечи. Уверена в себе — потому что ее руки и ноги не дрожат, а на губах появилась легкая улыбка. Даже высокомерна — потому что я чуть приподняла подбородок, так, как будто бы разглядываю всех собравшихся свысока. Больше нет Аяко-но Кодама, ее место заняла кто-то другая. И я не буду давать подсказок, пусть каждый сам придумает себе имя пострашнее.

Фрейлины замерли, кто-то охнул, кто-то невольно подался назад, в глазах у Аканэ на долю секунды мелькнуло смятение, у самой Фудзино — расширились зрачки от удивления.

— Что ты себе позволяешь… — ко мне двинулся было евнух слева и на долю секунды мне показалось что придется все же вступать в прямую физическую конфронтацию, потому что я сейчас в образе и не могу позволить, чтобы меня за шею в пол воткнули снова, это разрушит всю мою стратегию на корню! Но Госпожа Фудзино — поднимает руку и евнух — замирает на месте.

Правильно. Когда она сталкивается с непонятным — она предпочитает сперва узнать, а уже потом действовать. Именно этому научили ее десятилетия выживания при дворе. Торопыги и идиоты давно уже гниют в могилах или монастырях, в игре остаются только те, кто умеет ждать и не принимает поспешных решений. Эта женщина не ошиблась бы, приняв принца за нищего, даже если тот был бы одет как нищий. В ее смену в городе Багдаде некто Гарун аль-Рашид был бы в безопасности во время своих знаменитых вылазок в народ. Но это же — делает ее уязвимой для меня.

— Говорят, что немногие цветы могут вырасти и зацвести в диком поле. Но еще труднее зацвести в ухоженном дворцовом саду, не так ли? — я даже говорю по-другому. Аяко говорит — тихо, ее голос дрожит и меняет тембр, этот же голос — уверенный, низкий, я говорю из глубины грудной клетки. И — не тороплюсь, заставляя слушателей напрягаться, прислушиваясь. Краем глаза я виду как расширились зрачки и у стоящего рядом евнуха.

Эти слова должны задеть Старшую Фрейлину и они — задевают. Нет, она не дрогнула, ее лицо осталось таким же безмятежным, она уже давно играет в эту древнюю игру «кто моргнет раньше — того и унесут вечером на кладбище». Она в совершенстве владеет выражением своего лица, ей бы в покер играть. Но вот ее пальцы… мизинец на левой руке дрогнул, сжимая веер чуть сильнее чем следовало бы, побелел от напряжения.

— Но и среди цветов нет равенства. — продолжаю я, глядя прямо в глаза Госпоже Фудзино. — Некоторые более любимы садовником, поливаемы, избавляемы от сорняков и конечно же посажены в жирный чернозем. Но мне милее те, что пробивают себе дорогу сами, на окраине мощеной дорожки, где никто не заботится о том, есть у них тень, достаточно ли им воды… не слишком ли они умны в своих попытках выжить. Не так ли?

— … ты начинаешь дерзить мне, девчонка. — наконец подает голос Фудзино и я понимаю, что первый раунд я выиграла. Потому что голос у Старшей Фрейлины — хриплый и ей пришлось откашляться чтобы произнести фразу целиком. Отлично. Может быть, мне и не придется писать прощальное стихотворение до заката солнца.

— А ты все еще думаешь, что разговариваешь с бедной Аяко? Я полагала что ты умнее чем кажешься, Цветочек. — небрежно роняю я. На этот раз брови Старшей Фрейлины сходятся посередине, она хмурится.

— Взять ее. — говорит она, повысив голос. — И до рассвета я хочу увидеть ее прощальное стихотворение.

— Прекрасно. — киваю я. — Тогда до встречи, Цветочек. Я приду к тебе завтра. Может быть… в теле Аканэ. — вижу, как «змея Аканэ» — вздрагивает сильнее чем следовало бы. Это не ускользает, и от взгляда Фудзино. Евнухи по обе стороны от меня — не трогаются с места, что удивительно. Краем глаза я вижу, что они наоборот — делают шаг в сторону. Все понятно. Моя трансформация, вернее трансформация Аяко — произвела на них впечатление. Они не испугались бы обычной девушки, даже если бы знали, что она готова убивать. Это их работа. Но вот противостояние злому духу — совсем другое дело. Никому не охота быть проклятым.

— Кто ты такая? — прищуривается Госпожа Фудзино и фрейлины все как одна — отступают на шаг назад, как будто оставляя ее со мной наедине. Она замечает это, и ее верхняя губа чуть приподнимается вверх. Презрение.

Вот он — миг ради которого я все это и затеяла, короткий просвет в броне опытной интриганки и царедворицы. Она прекрасно понимает, что все, кто стоит за ее спиной — продадут ее ни за грош, она считает их глупыми трусихами, а уважает только тех, кто выше по статусу, выше и сильней. И если я…

— Цветок, который сумел прорасти сквозь каменистую почву в одиночестве узнает это одиночество издалека. — я позволяю своим плечам чуть опуститься и добавляю в голос усталость. — Порой это так… утомляет.

Наступает тишина. Сверху светит солнце, где-то вдалеке слышны голоса, скоро прачки оставят стирку, глажку и отбеливание и пойдут в столовую, чтобы позавтракать. А я стою посреди внутреннего двора Сливового Павильона напротив Госпожи Фудзино и гадаю не перегнула ли я палку… и о чем мне писать свое прощальное стихотворение. Охота есть. Я бы сейчас риса с тофу навернула… да даже рисовый отвар выпила бы. Мутный, невзрачный, но такой вкусный…

Вдалеке — раздается звон колокола. Час Змеи. Время утреннего приема пищи.

— Поистине так. — наконец приходит в себя Госпожа Фудзино и оглядывается по сторонам, призывая фрейлин к порядку строгим взглядом. — Чего встали! Час Змеи. Накройте нам с Аяко стол, мы будем завтракать прямо тут.