Глава 17

Дверь в спальню Принцессы Весенней Луны так и не починили. Как ее позавчера выворотили гвардейцы из Тайра — так и осталась висеть — ошметками рисовой бумаги на бамбуковых планках. В самой спальне царил полумрак, свет проникал через отверстия в крыше Павильона, просвечивала сама бумага и только. Светильники не горели, жаровни тоже не было, впрочем, пес с ней, с жаровней ночи уже не такие холодные. А вот то, что не открыты окна с утра, впуская утренний свет и свежий воздух… неужели Соно-химэ и правда спит так поздно?

Я скольжу своими белыми тоби по полированному дереву, склоняюсь в поклоне, перешагиваю границу спальни. Опускаюсь на колени перед смутно белеющей в полумраке постелью принцессы и снова — поклон. На этот раз глубокий — в догэдза.

— … а. Ты пришла. — тихий голосок откуда-то из белеющих простыней и одеял. Я поднимаю голову. Мои глаза уже привыкли к сумраку ее спальни и теперь я вижу почти все. Принцесса Весенней Луны, Госпожа Соно-но Цубонэ, юная вдова брата Императора — сидит, укутавшись в одеяла и зевает, протирая глаза рукой. Умилительное зрелище, с утра на ней нет рисовой пудры, не выведены черной тушью брови, волосы растрепаны и распущены по плечам. В это время в Павильоне Хризантем уже кипит жизнь, Госпожа Фудзино уже давно обтерта теплыми полотенцами с цветочным ароматом, уже причесана и ее волосы уложены в высокую прическу — каждый день разную, но вычурную и с полным комплектом ее заколок, которые словно погоны на плечах — являются знаками отличия и нашивками за ранения (а эту я получил за атаку под Верденом, салага!). А еще к этому моменту Госпожа Фудзино обычно уже позавтракала плошкой сладкого риса, чашкой мисо-супа и парочкой фиников, выпила зеленого чаю и убыла по своим делам, дворец сам собой стоять не будет, если такие как она своими обязанностями пренебрегать будут.

Но то в Павильоне Хризантем. Павильон Весенней Луны, судя по всему, жил по иным законам. Позавчера я не обратила внимания, была слишком занята, но сегодня, когда за мной не гнались гвардейцы, когда не надо было проникать в помещения незаметно и прятаться на потолочных балках, — я отметила некоторые детали. Во-первых запах. Пахло чем-то кисловато-влажным, как обычно пахнет там, где по углам прячется плесень. Сам воздух был затхлым, как будто не в дом входишь, а в заброшенный склад. В прачечной пахло щелоком и мыльным корнем, в бараках служанок пахло чем-то сладким, в Павильоне Хризантем стоял легкий цветочный аромат, и я знаю, что там каждое утро менялись веточки жимолости, а в воду для протирки добавлялась капелька ароматических масел. Даже на угольном складу не пахло затхлостью. Так пахнут старые, давно не стиранные простыни, если их сложить в шкаф и позабыть там.

И это было странно. Местные были повернуты на чистоте и запахах, сотни, тысячи служанок ежедневно выбегали из своих спален чтобы протирать, мыть и полировать, ароматизировать, стирать, жечь палочки с благовониями и греть воду. Невероятные усилия брошены на то, чтобы во дворце были свои «горячие источники», — с горячим бассейном и купальнями, а у жен Императора были собственные купальни! Госпожа Соно теоретически находилась в одном статусе и могла бы претендовать и на свою собственную отдельную купальню с горячей водой и на два десятка служанок в своем павильоне и на комплект дорогих благовоний и на утренний зеленый чай со сладостями в постель. Кстати…

— Вы уже позавтракали, Соно-химэ? — снова поклон.

— Что? Ах, да… еще нет. Сора… она говорит, что я поздно просыпаюсь и на кухне обычно уже ничего нет… — отзывается моя новая хозяйка. Я смотрю на нее, подмечая все новые и новые детали. Она давно уже не спит, об этом говорит то, как она устроилась в своих одеялах, если бы она только проснулась — она бы не успела себе такой аккуратный и со всех сторон подоткнутый «кокон» сообразить. Но что она делала все это время? Просто сидела в полутемной комнате, собрав вокруг себя защитный слой из одеял? Потому что не так уж и холодно и стремление закутаться в одеяла я могу трактовать только, как попытку защититься от внешнего мира. В критических ситуациях Госпожа Соно может собраться, позавчера она произвела на меня впечатление собранной и быстро соображающей, но сейчас… как будто я видела сразу трех Соно, одну — ту, чей смех серебряным колокольчиком звучал у нее в комнате когда она сидела с наместником Татибаной, вторую — ту, что встала и повесила его меч на стенку… кстати вот он — до сих пор висит. Быстрое и хладнокровное решение, спрятать что-то на виду, принцип «потерянного письма» Эдгара По, уровень отца Брауна «где умный человек прячет лист? В лесу. Где умный человек спрячет камень? На морском берегу».

И если первая химэ Весенней Луны и вторая — не противоречили друг другу, то третья… та, которая сейчас кутается в одеяла — выбивалась из общей картины. Как же мало я все-таки про нее знаю. Делать поспешные выводы рано, чужая душа потемки, может ей так нравится. В чужой монастырь со своим уставом не лезут, но время уже скоро полдень. И насколько я помню уже завтра — смотрины наследницы главной семьи Фудзивара, принцессы Акико. Сегодня кровь из носу нужно Соно-химэ при дворе показаться, в саду продефилировать, вечером на приеме побывать, в общем — показать всем, что все у нее под контролем. Иначе мы только больше слухов привлечем, и так по дворцу черте-какие ходят. Нам нужно развернуть нарратив, а для этого надо быть во всеоружии — умытой, причесанной, в лучших нарядах и…

В животе у Принцессы Весенней Луны — громко что-то бурчит, и она очень мило краснеет. И накормленной, думаю я, да чем тут эти курицы занимались, у них человек с утра не жрамши в одеялах сидит, а они… у меня же есть полномочия им поджопников надавать?

— Прошу прощения, химэ. — склоняюсь я в поклоне. — подождите меня минуточку.

Еще один поклон и я поспешно выхожу из спальни, вернее будет — вылетаю из нее. Очень здорово что тут дверь гвардейцы выбили, а то я бы ее снесла на выходе. Шагаю по коридору, отмечая, что перестала семенить. Вот же две курицы, думаю я про себя, они реально бессмертными себя считают. Все в Императорском дворе знают, что Весенная Луна безотказная, все знают, что она не умеет говорить «нет», но никто не понимает, что это означает. А это означает что даже твои собственные служанки через некоторое время тебе на голову залезут. Например «ой, какая красивая заколка, химэ! Она мне так нравится! Пожалуйста, подарите ее мне, у вас же еще будет!».

Мне одного взгляда хватило чтобы все понять. В этом доме сама Соно-химэ — жертва. Вечная жертва своего же образа мысли и действия. Нет, она, конечно, сама виновата и ей здорово повезло что она родилась в правильной семье, родись она такой в самом низу социальной лестницы — обязательно закончила бы в борделе или в канаве у обочины. Но ее служанки, эти Сора и Идзуми — сами не понимают, что творят… если что-то не так пойдет, то ими потом такие как Госпожа Фудзино займутся и шелковый шнурок для удушения — самое малое что может им грозить. Вот же курицы… так, спокойно, Аяко, возьми себя в руки.

Я выхожу на крыльцо внутреннего двора Павильона Весенней Луны и вижу чудесную картину — Сора и Идзуми сидят рядышком на теплых досках и наслаждаются чаем со сладостями. Картина умилительная, обе молодые, обе в нарядных кимоно, у обеих — улыбки на лице.

Охота подойти и пнуть. Сперва одну, потом другую. Чаи они тут гоняют, а Соно-химэ одна сидит в сумерках в своей комнате, голодная. Я закрываю глаза и выдыхаю. Четыре секунды. Раз, два, три, четыре. Вдох на счет «четыре». Пауза. Взять себя в руки. Открываю глаза и неспешно иду — вернее даже плыву к месту утреннего чаепития девушек Павильона Весенней Луны.

— Вот вы где. — мой голос можно разливать по кувшинам как сладкую патоку и продавать на развес, им можно лечить раны и утешать сирых и убогих, концентрация сахара в нем такая что сразу диабет можно схватить. А еще я — улыбаюсь. Не обнажая зубы, просто растягиваю ниточку губ и наклоняю голову.

Девушки оборачиваются и застывают с чашками в руках. Сора сглатывает. Идзуми поспешно прячет чашку, встает и кланяется.

— Ну что вы, продолжайте. — мед и патока сочатся из меня как из восковых сот если их сжать под прессом, я сама деликатность. — Всегда можно сесть и попить чаю, если вся работа выполнена, не так ли? — я знаю, что мои глаза не улыбаются, все лицо — улыбается, а глаза нет. Теперь уже и Сора убирает чашку и встает.

— Извините. — говорит она, кланяясь. — Мы действительно все сделали. Соно-химэ просто спит допоздна, вот и нет пока никакой работы.

— Вот как. — я демонстративно протягиваю руку и провожу двумя пальцами по перилам. Отнимаю руку и задумчиво смотрю на результат. К моему удивлению, чисто, но отразится удивлению на лице я не даю.

— Мы протираем везде, уважаемая… Старшая Фрейлина. — Сора колеблется прежде, чем назвать меня. Конечно, имени моего они не знают, вернее — знают, тут сплетни среди служанок ходят едва ли не быстрее чем среди знати, но вот как ко мне обращаться?

— Зовите меня Третьей. Сан. — облегчаю я задачу. — Наверное ваши обязанности слишком тяготят вас, такой большой павильон, а вас всего двое…

— Спасибо, что заметили, Сан-сама! — склоняются девушки. — Мы трудимся изо всех сил!

— Слишком большой павильон, а вас всего двое… — задумчиво стучу я веером по ладони, окидывая их задумчивым взглядом. — Наверное имеет смысл попросить управляющего выделить нашему павильону новых служанок… скажем человек десять.

— Спасибо вам за заботу, Сан-сама! — девушки довольны. Ну еще бы, если здесь появится еще десять служанок, то им легче станет, а еще — они же старшими станут. Они и так спустя рукава работают, а тут и вовсе синекура образуется, сиди на крыльце и пряники с вареньем кушай, да покрикивай. Вот только…

— А вас в прачечную отправить. Раз уж тут слишком тяжело. — заканчиваю я. Девушки застыли на месте. Моргают глазами. Переваривают.

— Пожалуйста пощадите, Сан-сама! — первой соображает, что к чему Сора и падает в ноги, распростершись в догэдза. — Не губите! Моя вина, недосмотрела! Не отправляйте в прачечную! Я всю жизнь хотела Соно-химэ прислуживать!

— Пощадите! — тут уже и Идзуми поняла, что жареным пахнет и вслед за своей товаркой — тоже на пол повалилась. — Больше не повторится! Никогда!

— … — вздыхаю я, глядя на этот спектакль имени социальной нормы. Здесь оправдываться не принято, самый верный способ чтобы пощадили — как раз пощаду не выпрашивать, а вину признать. Вот и эти две кулемы — сами пока не знают в чем виноваты, но раз начальство сказало, что виноваты — значит виноваты. И по большому счету — не виноваты они ни в чем, а если и виноваты, в чем, так только в том, что недалекие, не смогли просчитать что с ними будет если они химэ голодом уморят или до болезни доведут. В их крохотных умишках нет места прогнозу «а что со мной будет если Соно-химэ не станет?». Жизнь, благополучие и высокий статус Соно-химэ — это единственное что отделяет этих двоих от тяжкого труда в прачечной, а то и борделя… и не надо думать, что в борделе им будет легче. Они и там будут белье стирать и воду таскать. И это при условии, что их не сочтут виновными, ведь тогда… ой, даже думать не хочу, что тогда.

— … виновата! Нет мне прощения!

— И мне нет прощения, Сан-сама! Пощадите, не губите, я всю свою жизнь посвящу Соно-химэ и вам лично!

— Заткнулись, курицы. — повышаю голос я и эти двое — затыкаются. Смотрю на них сверху вниз. Будем принимать решения по мере поступления проблем, думаю я. Сейчас самое главное — Соно-химэ накормить, умыть и причесать, окна в доме открыть и проветрить, да влажную уборку с уксусом провести, чтобы плесень вывести… так что на первый раз мотивирующих пинков с них хватит. А потом надо будет беседу провести — вдумчивую. И посмотреть, способны ли они меняться. Если нет — то и правда пусть убираются, мне тут саботажники не нужны. Если же способны… то посмотрим.

— Так. — говорю я. — Сейчас быстро — согреть воду для умывания, подготовить полотенца. Открыть окна, проветрить дом, а то у вас тут дышать нечем. Полотенца, гребень и остальное — принести в комнату химэ, я сама ее оботру и причешу. И… — мой взгляд спотыкается об поднос со сладостями и чаем. — Это я заберу. — скорей всего глаза у них сейчас округлились, но мне плевать. Не по статусу еду у служанок отбирать, тут даже поднос несут выше головы, дабы «нечистым дыханием» не испортить еду знатных лордов и леди. Но у меня предубеждений нет, химэ надо кормить прямо сейчас, а на подносе рисовые шарики и даже цубакимоти… вот сильно подозреваю что эти двое на кухне берут еду для Соно-химэ, а сами ее объедают. Не по чину такие сладости, им максимум водяные орехи и сушеные фрукты положены. Ну может сладкий рис. Мысленно даю себе зарок не калечить служанок, это вредно для кармы. Смотрю на двух кулем, распростершихся на полу.

— Ну? — почти ласково говорю я. — Так и будем валяться? Так охота в прачечную? Там всегда людей не хватает…

— Хай, Сан-сама! — Сору и Идзуми как будто тайфун в воздух поднял и тут же унес куда-то вдаль, в доме застучали дверные и оконные панели, открываясь, откуда-то появился патлатый истопник, который принялся разводить огонь, согревая воду для омовения, мелкая девчонка с заспанными глазами и в темном кимоно метнулась куда-то с ведром для воды.

Я присела, убрала с подноса чашки Соры и Идзуми, сложила нетронутые сладости в тарелку. Прижала ладонь к пузатому боку небольшого чайника — еще теплый. Пока сойдет, а там я до кухни сгоняю сама, принесу ей что-нибудь посущественней, повара меня знают еще по старой памяти, остаться без еды нам тут не угрожает.

Через какое-то время мы с Соно-химэ сидим на крыльце, она поела, попила чаю, умылась и я — протерла ее тело теплым и влажным полотенцем. Надо сказать, что для человека, который полдня может провести в постели ее тело довольно гармонично сложено и весьма привлекательно… более того химэ весьма мило смущается, когда я начинаю протирать некоторые чувствительные области. На ее белоснежной коже румянец смущения виден сразу же. Впрочем я стараюсь отвлекать ее разговорами, заодно настраивая для этого дня, прожить который нам предстоит вместе.

— … а на обед обязательно будет нормальное мясо. Не говядина, конечно, тут говядину днем с огнем не найти, а курочка. Или рябчик. Или перепел. Повар говорит, что на охоте добыли, тут у вас птицу не особо жалуют, но это вкусно. Я попросила для вас приготовить. — говорю я, расчесывая длинные волосы химэ. Они у нее едва ли не до пола, длинные, черные и сильные. Все-таки хорошо быть молодой, думаю я, а потом вспоминаю что Аяко — едва ли не ровесница Соно-химэ. Улыбаюсь. Хорошо быть молодой.

— … хорошо. — тихо говорит она.

— Не переживайте, рыбка тоже будет. И рыбка, и рис, и сладости всякие. Я даже заказала струганного льда с сиропом, как обычно в Императорском Павильоне заказывают. Любите струганный лед? Его понемногу надо есть, а то голова замерзнет и заболит. — я заканчивают укладку, привстаю и отступаю на шаг, чтобы полюбоваться результатом. Укладывать волосы химэ — занятие не из легких, слава богу в эту эпоху еще нет лака для волос, но уже есть воск и пользоваться им еще труднее, а уж смывать потом — мама дорогая. Тем не менее из-под рук Аяко вышла… неплохая прическа. Я вздыхаю. Надо позвать Ни, она у нас по волосам мастерица. Причесать, накормить и выслушать — это я могу. А вот на голове абстрактную скульптуру из волос сделать да так, чтобы соответствовала теме дня — это к ней.

Тем временем Соно-химэ разглядывает себя в полированное серебряное зеркальце, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону.

— … красиво. — говорит она.

— В первый раз укладываю. — отвечаю я со вздохом. — Вы уж простите меня, неумеху. Но я могу позвать свою подругу, она умеет укладывать волосы в соответствии с модой и лунной датой. А впоследствии было бы неплохо кого-нибудь из молоденьких служанок подобрать, у кого руки откуда нужно растут.

— Не надо. — говорит она, разглядывая свое отражение. — И так… хорошо. Ты… ты пойдешь со мной сегодня? — она кладет зеркальце и оборачивается ко мне.

— А куда я денусь? — пожимаю плечами. — Вы же сделали меня своей фрейлиной. Теперь куда вы — туда и я. Вы от меня не отделаетесь.

— Хорошо. — говорит она с каким-то облегчением. — это хорошо.

— Не переживайте, химэ. Я на вашей стороне. — я думаю, стоит ли сейчас — приобнять ее за плечи? С одной стороны видно, что ей на пользу будет, вон какая потерянная, а с другой — не слишком ли запанибратски? Я тут на службе, а не на пижамной вечеринке…

— Спасибо! — и она вдруг — разворачивается ко мне всем телом и обнимает! Поколебавшись — обнимаю ее в ответ и глажу по спине. Все время забываю, что за всеми этими титулами — Принцесса Весенней Луны, вдова брата Императора, Соно-но Цубонэ — совсем юная девушка, которая не умеет вовремя говорить «нет» и не любит ругаться. Которая одинока в своем павильоне, одинока и обречена на это одиночество до конца своих дней. Может быть, поэтому она и не выгнала ни того наглеца, что перепутал павильона, ни наместника Татибану, которого она явно не приглашала? Нееет, если бы я на ее месте была бы — давно бы переоделась в темное и немаркое и — через стену, через ров, через город — и только вы меня и видели. Тьфу на вас.

Внезапно чувствую, как ее тело — содрогается у меня в объятьях и сперва пугаюсь — судорога? Яд? Болезнь? Но потом… потом — понимаю. Продолжаю сжимать эту загадочную Лунную принцессу в руках и думаю о том, как же хорошо, что мы пудру и макияж пока не наложили, а то все бы сейчас испортилось… а так только умыться. И слезы вытереть.

Сердце сжимается у меня груди. Даже золотая клетка остается для птички прежде всего клеткой.

Луч пурпура на прутьях

золотые стенки горят.

А за решёткой —

эхом погаснет песня

от слабости птичьих крыльев.