ОДИН

ЭВА

— Издай хоть звук, и она умрет.

Приставив пистолет к виску женщины, Димитрий говорит по-русски. Его голос мягок, как шелк. По его улыбке видно, он уверен, что я выполню его приказ, потому что опыт подсказывает ему, так и будет.

Это наша старая игра, я знаю ее слишком хорошо. Игра под названием «Делай, что я говорю, иначе пострадает невинный человек».

В данном случае невинный человек – это до смерти перепуганная незнакомка с бутылкой вина в руках, которую Димитрий использовал как приманку. Возможно, это действительно та женщина, которая владеет квартирой на Airbnb, где мы с Назом остановились. Она назвалась так, когда я спросила ее об этом через закрытую дверь квартиры, но я, скорее всего, никогда этого не узнаю.

Потому что ее мозги вот-вот окрасят крыльцо в красный цвет.

Простите, леди. Но я уже давно перестала выполнять приказы этого ублюдка.

Мой крик похож на рык дикого зверя, вырывающийся из моего горла вместе с клыками и когтями. Он долгий, громкий и состоит из одного слова.

— Наз!

Женщина вздрагивает, роняет бутылку и разражается истеричными рыданиями. Димитрий настолько ошеломлен моим неповиновением, что просто смотрит на меня с откровенным недоверием.

Я пользуюсь его замешательством и со всей силы бью его ногой по яйцам.

Он с ревом сгибается пополам, но не роняет пистолет. Женщина визжит, как сирена воздушной тревоги. Наз кричит откуда-то сзади – в его голосе паника, но мое внимание привлекает стук тяжелых ботинок по деревянной лестнице, ведущей в квартиру на втором этаже. Я успеваю лишь снова крикнуть Назу, прежде чем на лестничную площадку врывается группа вооруженных мужчин, одетых во все черное, и сбивается в кучу.

Солдаты Димитрия направляют на меня целый лес пистолетов.

Глаза женщины закатываются, она с глухим стуком падает на железные перила, ведущие на лестничную площадку, и сползает на пол. Она без сознания, ноги раскинуты в стороны. Ее клетчатое платье задралось, обнажив дряблые бедра цвета свернувшегося молока.

— Взять ее! — рычит Димитрий сквозь стиснутые зубы. Его глаза полыхают холодным синим огнем, как у киборга, но он по-прежнему стоит, согнувшись пополам, и держится за пах.

Я резко разворачиваюсь, чтобы бежать, но меня хватают за футболку и рывком тянут назад. Я врезаюсь спиной во что-то твердое. Предплечье, жесткое, как железный прут, смыкается на моем горле. Я снова кричу, отбиваясь и впиваясь ногтями в держащую меня руку, но крик обрывается, когда захват сжимается, словно тиски.

Перед глазами вспыхивают искры, и в этот момент из спальни появляется Наз с пистолетом в руке.

Он уверенно шагает к нам, вытянув руку с оружием, абсолютно голый и до боли прекрасный.

— Стой на месте! — кричит Димитрий по-английски.

Видимо, он уже оправился от моего удара по яйцам, потому что резко выпрямляется и с силой впечатывает дуло своего пистолета мне под челюсть. Мои зубы клацают от удара.

Наз замирает на месте. Его глаза черные и безумные. Волосы мокрые. С него стекает вода после душа, тело блестит, грудь вздымается при каждом вдохе. При каждом тяжелом, полном ярости вдохе.

Я почти чувствую вкус его гнева. Это резкий металлический привкус в воздухе, настолько опасный, что от него может начаться самовозгорание.

Наступает напряженная тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием мужчины, который меня держит. Его губы так близко к моему уху, что его горячее дыхание обжигает мне шею. Затем Наз осторожно делает шаг вперед, и Димитрий говорит: — Да, подойди ближе. Если хочешь, чтобы она сдохла.

Наз снова замирает. Он сосредоточен на Димитрии, его взгляд немигающе прикован к нему, а челюсть напряжена. Кажется, он не стесняется своей наготы и не боится, что на него нацелены десятки заряженных стволов. Каждый мускул его мощного тела напряжен и готов к броску.

Он великолепен. Давид, бросающий вызов Голиафу, с огнем мести в глазах.

Пожалуйста, Господи, не дай ему умереть!

С бешено колотящимся сердцем я перевожу взгляд на Димитрия. Он холодно, оценивающе оглядывает Наза с ног до головы, а затем говорит мне: — Прекрати дергаться и покорно иди со мной, иначе я отстрелю его лошадиный хер.

— Если он умрет, у тебя не останется никаких рычагов давления! — Мои слова звучат глухо из-за давления на гортань. Я кашляю, хватая ртом воздух. — Моей единственной целью в жизни станет убить тебя!

— Подозреваю, что это и так уже твоя единственная цель, Эвелина. Но как бы там ни было, мужчина вполне может выжить с отстреленным хером.

По его едва заметной улыбке я понимаю, что ему не раз приходилось заниматься подобными мерзкими делишками.

— Стреляй в него, Наз! Убей этого ублюдка!

Димитрий бросает на меня смертоносный взгляд.

— Мало того, что ты не слушаешься, так еще и обзываешься. Вижу, мне придется заново учить тебя манерам.

Голосом, вибрирующим от ярости, Наз говорит: — Если я выстрелю в него, они выстрелят в тебя.

— Какая проницательность, мистер Мансури. — Перейдя на английский, Димитрий снова обращает внимание на Наза. — Вы всегда были умны, пусть и немного близоруки. А теперь давайте проясним ситуацию, чтобы не возникло недопонимания. Я забираю Эвелину. Она принадлежит мне. Если вы последуете за нами, когда мы уйдем, или попытаетесь отнять у меня то, что принадлежит мне, или каким-либо другим образом вмешаетесь в мои дела, она за это поплатится. Я отправлю ее вам по частям, начиная с языка.

Его улыбка становится жестокой.

— Как вы уже наверняка выяснили, это самая бесполезная часть ее тела.

Воздух вокруг Наза дрожит от его ярости. Когда он смотрит на меня, в его глазах пылают целые планеты. Его взгляд говорит: «Я люблю тебя. Сохраняй спокойствие».

Интересно, видит ли он мой ужас и беспомощность, которые в миллион раз усиливаются от осознания того, что всего за несколько секунд до того, как я открыла дверь, я поняла, что, возможно, ношу его ребенка.

Димитрий приказывает своим людям отступать. Все начинают медленно двигаться как единое целое. Мужчина, который держит меня, оттаскивает меня на шаг назад, потом еще на один. Я беспомощно брыкаюсь босыми ногами, пытаясь вырваться, мне не хватает воздуха.

— Что я сказал по поводу сопротивления? — рявкает Димитрий.

Когда он наводит пистолет на Наза, я замираю, крик ужаса застревает в горле.

— Нет! Пожалуйста!

Услышав мою мольбу, в глубине холодных голубых змеиных глаз Димитрия вспыхивает что-то отвратительное.

Именно этого он от меня и добивается, всегда добивался. Мольбы. Слабости. Страха. Он питается этим, как вампир питается кровью.

Я понимаю, что выход только один. И всегда был только один – теперь я вижу это совершенно ясно. Все те месяцы, что я бежала, пряталась и влюблялась, должны были привести меня обратно к этому моменту, чтобы я встретилась лицом к лицу с самым темным из своих демонов.

Мы можем пытаться похоронить прошлое, но некоторые мертвецы отказываются смирно лежать в своих могилах.

В каком-то смысле это даже приносит облегчение. Мне больше не нужно переживать о том, что случится самое страшное, потому что оно уже случилось. Теперь все, что мне остается – это сосредоточиться и молить о силах.

Я говорю по-русски, потому что не хочу, чтобы Наз понял мои слова.

— Я обещала тебе свою душу в обмен на время с ним. Но если ты нажмешь на курок, у меня не останется души, чтобы отдать ее. Убив его, ты убьешь и меня, и все это будет напрасно.

С предостережением в голосе Наз произносит: — Эва.

Возможно, он не понимает слов, но слышит, как я пытаюсь торговаться. У меня такое чувство, будто сердце умирает.

Глядя в глаза Димитрию, я хрипло произношу: — Я не забыла, как доставлять тебе удовольствие.

Зрачки Димитрия расширяются. Он облизывает губы.

Ох, в какую опасную игру я играю. В какую мрачную, опасную игру. Но сейчас мне нужно думать не только о жизни Наза или о своей собственной, и чем раньше Димитрий поверит, что я полностью и безоговорочно подчиняюсь ему, тем скорее я найду способ пронзить сердце этого дьявола и избавиться от него навсегда.

Димитрий наматывает мои волосы на кулак и целует меня, грубо проталкивая язык мне в рот.

Я осознаю, что это проверка – испытание, которое я должна пройти, иначе Наз умрет. И все же мне требуется собрать в кулак каждую каплю силы воли, чтобы не отдернуть голову и не плюнуть ему в лицо, чтобы оставаться пассивной и покорной, словно к горлу не подступает желчь от его омерзительного вкуса.

Когда Наз издает животный рык ярости, Димитрий со смехом отрывается от моих губ.

— О, ревнивый любовник. Как весело! Для тебя это будет пыткой, не так ли, представлять, как я собираюсь трахнуть ее? Как я заставлю ее кричать и умолять?

Ноздри Наза раздуваются. Грудная клетка тяжело вздымается, а губы сжимаются в тонкую линию. Его пальцы крепче стискивают пистолет.

Димитрий снова смеется.

— Мне жаль, что я не смогу насладиться твоими страданиями лично, но боюсь, нам пора идти. Нам с Эвой нужно многое наверстать. Помни, что я сказал: пойдешь за нами, она поплатится.

Словно желая поставить в этой угрозе восклицательный знак, он с размаху бьет меня рукояткой пистолета по лицу.

Голова резко поворачивается в сторону. Я слышу хруст кости и чувствую, как по щеке течет что-то горячее, но не издаю ни звука, потому что от боли у меня перехватывает дыхание. Когда я обессиленно опускаюсь, мужчина, который держит меня сзади, обхватывает другой рукой мою талию, чтобы я не упала.

От рева беспомощной ярости Наза все волоски на моем теле встают дыбом.

А потом я больше ничего не слышу, потому что грохот выстрелов оглушает меня.

Мужчина, который меня держал, дергается и отшатывается назад, резко разжимая хватку. Едкий запах пороха обжигает ноздри. Ослепительные вспышки света бьют по глазам. Я падаю на четвереньки, дезориентированная, хватая ртом воздух. Кровь льется на белый ковер подо мной, но я не знаю, моя она или чужая. Правый глаз не может сфокусироваться, и свет начинает меркнуть.

Стрельба длится бесконечно. Реальность приобретает черты сна. Все становится приглушенным и расплывчатым, словно я смотрю через грязные стекла. Кто-то хватает меня за шкирку, перетаскивает через порог на лестничную площадку и с силой толкает в спину.

На мгновение я замираю на верхней ступеньке – невесомая, бездыханная. А затем гравитация берет свое, и я лечу вперед и вниз, размахивая руками, как мельница, и беззвучно крича.

Я ударяюсь о первую ступеньку. С тошнотворным хрустом ломается кость в левой руке. Мир переворачивается вверх дном. Я продолжаю катиться, собирая телом, кажется, каждую ступеньку на пути вниз, пока не приземляюсь на спину.

Затылок с треском врезается в безжалостно твердый цемент. Из легких выбивает весь воздух, и на долю секунды в глазах темнеет.

Когда зрение проясняется, я смотрю в усыпанное звездами ночное небо. Моя голова безвольно скатывается набок. Сквозь железные прутья забора, огораживающего двор на первом этаже, я встречаюсь со стеклянным взглядом большой злобной собаки, которая, как мы с Назом надеялись, предупредит нас о любой опасности.

Пес лежит мертвый в луже собственной крови, с идеально ровной круглой дырой посреди мохнатого лба.

Меня захлестывает мощная волна эмоций. Скорбь по бедному существу, угодившему в паутину Димитрия, и отвращение к самой себе за то, что я – та самая муха, за которой он готов гнаться на край света. Если бы не я, собака была бы жива и радостно терроризировала бы прохожих своим свирепым лаем.

Если бы не я, Наз был бы в безопасности.

Если бы не я, многое было бы гораздо лучше.

Затем в голове звучит голос матери, отчитывающий меня так же, как в детстве: «Жалость к себе – это роскошь, которую такие люди, как мы, не могут себе позволить, Эвелина. Никогда не жалей себя. Это самая бесполезная из эмоций и самый сильный из наркотиков. Будешь слишком долго упиваться своим горем, и просто захлебнешься в нем».

— Я не захлебнусь, — обещаю я мертвому псу слабым шепотом. — И клянусь, Димитрий заплатит за то, что сделал с тобой.

Я заставлю его заплатить за все, что он сделал. Всем и каждому.

Вдалеке раздается вой сирен. Я осознаю, что поблизости есть люди – небольшая толпа соседей, собравшаяся на шум, но не решающаяся подойти ближе, – они переговариваются потрясенными голосами. Я поднимаю взгляд на лестницу как раз вовремя, чтобы увидеть, как по ней спотыкаясь спускается Димитрий: он держится за бок, лицо искажено болью.

На площадке громоздятся тела людей, но двое солдат Димитрия все еще на ногах. Один из них закидывает руку босса себе на плечи, поддерживая его при спуске. Другой, шагающий впереди, направляется прямиком ко мне.

Он поднимает меня и перекидывает через плечо.

Я стону и едва не теряю сознание от боли, но умудряюсь не провалиться в темноту.

— Быстрее! — кричит Димитрий.

Солдат несет меня через дорогу к припаркованному фургону. Вися вниз головой, я бросаю взгляд на лестницу в надежде, что Наз появится в открытых дверях квартиры, но там нет никакого движения. Его нет и в окне. И звук его голоса не разносится в ночной тишине.

Вспышка отчаяния рассекает меня, словно удар меча.

Нет! Наз! НЕТ!

Слышится скрежет тяжелой двери, отъезжающей на металлических роликах, а затем солдат швыряет меня в кузов холодного, темного фургона. Он с грохотом захлопывает за мной дверь, которая закрывается с глухой обреченностью крышки, задвигаемой на гробу.

Я в панике оглядываюсь. Окон нет. Плотная металлическая сетка тянется от пола до потолка, запирая меня в тесной клетке площадью в пару квадратных метров.

Я нахожу в себе силы выкрикнуть во тьму имя Наза, но ответом мне служит лишь хлопанье дверей в кабине.

Когда двигатель фургона оживает, я кричу его имя во весь голос, хрипло и отчаянно. Сердце колотится о грудную клетку, ужас обжигает меня изнутри.

Фургон с визгом шин срывается с места. Голос Димитрия доносится до меня из передней части автомобиля, но с таким же успехом он мог бы исходить из моего самого страшного кошмара.

— Можешь забыть о нем, Эвелина. Он больше за тобой не придет. Он мертв.

Мы мчимся сквозь ночь, и мрачный смех Димитрия становится саундтреком к моим крикам.