ТРИ

ЭВА

Когда я наконец нахожу в себе силы сесть и открыть глаза, то чувствую себя человеком, восставшим из мертвых.

У меня болит все. Моя голова, мое тело, моя нелепая гордость.

Я осторожно разминаю конечности и проверяю, насколько сильна моя боль, и через несколько мгновений прихожу к выводу, что ничего не сломано. Я свешиваю ноги с кровати, на которой лежала, свернувшись калачиком, с тех пор как Киллиан швырнул меня на нее, и осматриваю свои раны.

На левом запястье темнеет большой уродливый синяк. Мои голые колени стерты в кровь о ковер. Металлический привкус во рту – это кровь, и у меня саднит горло. Я уверена, что шея тоже покрыта уродливыми синяками.

Киллиан очень предан своему делу.

Глупая. Мне следовало догадаться, что человек, в самом имени которого зашифровано слово «убивать», воспримет мою пламенную речь в духе «ты меня не сломишь» как вызов.

Морщась от боли, я неуверенно поднимаюсь на ноги и оглядываюсь. Я в большой элегантной каюте, оформленной в спокойных кремовых и серых тонах. Через три круглых иллюминатора в противоположной стене я вижу голубой океан и ясное небо, но по плавному покачиванию корабля я понимаю, что мы уже отошли от причала. Цифровые часы на прикроватной тумбочке показывают, что еще раннее утро, только-только рассвело.

Я осторожно пробираюсь к двери. Она заперта. Я быстро осматриваю каюту, проверяю шкаф, ванную и ящики комода в поисках чего-нибудь, что можно использовать как оружие. Я уже знаю, что ничего не найду, но лучше перепроверить.

Я возвращаюсь в ванную, справляю нужду, мою руки, пью воду из-под крана, а затем на мгновение замираю, прежде чем взглянуть на свое отражение в зеркале.

От увиденного у меня подгибаются колени.

Моя нижняя губа разбита и опухла. Левая щека тоже опухла и приобрела интересный лиловый оттенок. Кроме того, я была права насчет шеи. Я провожу пальцем по идеальному следу большого пальца Киллиана на моей трахее. Затем касаюсь шишки на затылке и проклинаю тот день, когда этот сукин сын появился на свет, на четырех разных языках.

По крайней мере, волосы у меня еще в порядке.

Это старый добрый черный юмор, который помог мне пережить череду ужасов, и он снова со мной, когда нужен мне больше всего. Моя мама говорила, что может простить кому угодно что угодно, кроме отсутствия чувства юмора. Так было до того, как она познакомилась с Димитрием и на собственном опыте убедилась, что у мужчин могут быть куда более серьезные недостатки, чем неумение ее рассмешить.

При мысли о матери сердце сжимается от боли, но я быстро беру себя в руки. Горе мне не поможет. Единственное, что мне сейчас нужно, – это ясная, холодная решимость.

Я уже убила двоих. Первому приставила пистолет к его подбородку и без колебаний вышибла ему мозги. Второму выстрелила в грудь. Когда-то я бы поклялась, что на такое не способна, но необходимость – безжалостный учитель. И хотя я знаю, что отнимать человеческую жизнь – грех и что единственное, что может очистить мою душу, – это покаяние и молитва о прощении…

Я не сожалею о том, что сделала. А значит, я никогда не получу прощения.

Итог? Я проклята.

Но если искать плюсы – это значит, что еще немного крови на моих руках уже ничего не изменит.

Готов ты или нет, Димитрий, я иду.

Яркая вспышка привлекает мое внимание. На комоде напротив кровати грани хрустальной вазы преломляют солнечный луч, превращая его в призму. Золотые, красные, синие и зеленые блики заливают комнату ослепительными красками, которые исчезают так же быстро, как появляются, когда судно кренится в другую сторону.

Я решительно подхожу к вазе, хватаю ее и со всей силы швыряю в противоположную стену.

С громким звоном она разлетается на миллион осколков. Я инстинктивно прикрываю глаза рукой, потом замечаю на полу большой осколок и возвращаюсь в ванную.

Захватываю рукой прядь своих волос. Используя острый край разбитой вазы, я отрезаю прядь у основания шеи.

Димитрий всегда любил мои волосы. Он маниакально расчесывал их, гладил, пока я лежала и рыдала после того, как он меня избил, и использовал их как поводок, крепко обматывая вокруг запястья, чтобы удерживать меня на месте, пока он самым жестоким образом использовал мое тело. Киллиан тоже мог бы посчитать их полезными. За них легко схватиться и дернуть так, что я потеряю равновесие. И не смогу сбежать.

— Теперь им будет не просто, — бормочу я своему отражению, захватывая еще одну прядь и продолжая резать.

Когда я заканчиваю, раковина оказывается полна длинных золотисто-каштановых локонов. Я смотрю на кучу блестящих прядей, испытывая странную эйфорию.

Надо было сделать это много лет назад.

Раздается громкий стук в дверь.

— Я вхожу.

При звуке голоса Киллиана у меня учащается пульс. Я засовываю осколок хрусталя в карман платья и выхожу из ванной как раз в тот момент, когда он входит в комнату.

Он несет поднос. Стакан с водой звякает о тарелку, когда он резко останавливается, увидев меня. После долгого пристального взгляда на мою новую стрижку Киллиан произносит: — Вижу, ты не теряла времени даром.

Я молчу, борясь с желанием провести пальцем по острому краю спрятанного осколка.

Он подходит к небольшому письменному столу под иллюминаторами и ставит поднос на столешницу. Затем выдвигает стул, разворачивает его спинкой вперед и опускает свое тело на сиденье, скрестив руки на спинке и выжидающе глядя на меня.

Когда я не двигаюсь с места, он кивает в сторону подноса с едой.

— Ешь.

От запаха бекона у меня уже текут слюнки. Я не помню, когда в последний раз ела, но я совершенно не в настроении терпеть компанию. Особенно его компанию.

А еще я не в настроении снова терпеть унижения, так что делаю, как мне говорят.

Беру поднос, сажусь на край кровати, ставлю его на колени и начинаю есть. Пальцами – потому что столовых приборов мне не дали.

Киллиан одобрительно хмыкает.

Я могла бы убить этого ублюдка голыми руками.

Из-за отека в горле мне трудно глотать. Приходится делать несколько мелких глотков воды между кусочками еды. Мой дискомфорт усиливается от пристального и непоколебимого взгляда Киллиана. Я хочу сказать ему, чтобы он проваливал – и, кстати, катился прямиком в ад, жалкое подобие человека, – но я давно научилась держать язык за зубами и выжидать.

Пока я вгрызаюсь в тост с маслом, он говорит:

— В том белом тюбике рядом с твоей тарелкой – мазь с арникой.

Я замираю. Арника?

— От синяков, — Киллиан смотрит на мою шею. Его кадык дергается, когда он сглатывает. Челюсти сжимаются.

Когда он поднимает на меня взгляд, я убираю с лица недоуменное выражение и проглатываю тост. Делаю еще один осторожный глоток воды и думаю, что ответить. В конце концов я сухо произношу: — Спасибо.

— Пожалуйста.

Я в полном замешательстве.

Мы сидим в тишине, пока я доедаю то, что осталось на тарелке. Пшеничный тост, яичница, четыре кусочка бекона – все это исчезает под пристальным, ястребиным взглядом Киллиана. Закончив, я вытираю руки и рот льняной салфеткой и кладу ее обратно на тарелку.

Затем я опускаю взгляд на колени и жду.

Если он еще раз попытается меня ударить, я перережу ему глотку.

Как раз в тот момент, когда тишина становится невыносимой, Киллиан встает. Я не поднимаю глаз, пока он забирает поднос с моих колен. Он отворачивается и делает шаг в сторону. Я начинаю дышать свободнее, но когда Киллиан снова поворачивается ко мне – кровь стынет в жилах.

Взяв меня за подбородок, он приподнимает мою голову и осматривает синяк на моей щеке, его взгляд и выражение лица непроницаемы. Затем он поворачивает мою голову в другую сторону и смотрит на шею.

Я сижу совершенно неподвижно, не вздрагивая и не отстраняясь, не смея даже дышать. Как муха, застывшая в янтаре.

— Болит?

Ты знаешь, что да, ублюдок.

Мой кивок почти незаметен, но он понимает.

— Значит, усвоила урок?

Этот низкий хриплый голос ничего не выдает, но я узнаю угрозу, когда слышу ее. Я его ненавижу, но соглашусь, если это избавит меня от повторных столкновений его кулаков с моей незащищенной плотью.

— Да.

Киллиан снова сжимает челюсти и выдыхает. Наверное, это просто мое воображение, но этот тихий выдох звучит как облегчение.

— Хорошо. Отдай мне осколок разбитой вазы, который лежит в твоем кармане.

Когда я подчиняюсь недостаточно быстро, он мягко добавляет: — Не заставляй меня повторять дважды.

Я достаю осколок хрусталя и кладу его на поднос – прямо в центр тарелки, где раньше была яичница – изо всех сил стараясь не выглядеть виноватой.

— Когда я вернусь, этот бардак должен быть убран. — Он смотрит на разбитую вазу, валяющуюся на полу, потом снова на меня. — И ты больше не будешь пытаться что-то от меня скрывать. Понятно?

Почему он так любезен?

— Да.

Киллиан изучает мое лицо. Видимо, найдя выражение достаточно покорным, он убирает руку с моего подбородка, разворачивается и молча уходит, тихо закрыв за собой дверь.

Ключ поворачивается в замке, и я остаюсь одна, гадая, что же я упускаю из виду.

Я повидала на своем веку немало психопатов, но такого – еще никогда не встречала.

В каюте нет ни телевизора, ни телефона, ни компьютера, читать тоже нечего, поэтому, собрав с пола все осколки хрусталя и выбросив их в мусорное ведро, я поддаюсь одолевающей меня усталости и засыпаю.

Мне снится Наз. Как он держит меня в своих сильных руках и тихо спрашивает: «Ты когда-нибудь думала о детях?»

Когда я просыпаюсь, мои щеки мокрые.

Прости. Мне так жаль. Пожалуйста, не ненавидь меня за это.

Стук в дверь раздается как раз в тот момент, когда я встаю. На этот раз Киллиан не утруждает себя предупреждением. Он просто входит, держа в руках стопку сложенной одежды.

Увидев мое лицо, он останавливается. Его губы сжимаются в тонкую линию. Брови хмурятся.

Полагаю, слезы обеспечат мне новую порцию побоев, поэтому я быстро провожу пальцами по щекам, чтобы вытереть слезы, и выпрямляюсь. Голова кажется такой легкой без волос, но в то же время непривычно обнаженной. Я нервно провожу рукой по затылку, ожидая, что он что-нибудь скажет. Ожидая следующего хода в нашей маленькой извращенной шахматной партии.

Бесшумный, как пантера, Киллиан медленно подходит к неубранной кровати.

Как такой огромный человек может быть таким тихим?

— Приведи себя в порядок и надень это, — он кладет одежду на матрас, затем поворачивается и смотрит на меня. — А потом поднимайся на главную палубу.

Я сдерживаюсь, чтобы не спросить «Зачем?», и просто киваю. Он уходит так же тихо, как и пришел, оставив дверь открытой.

Я смотрю в пустой коридор, не слыша ничего, кроме шума ветра, волн и собственного неровного сердцебиения. Это какое-то испытание? Я не знаю, но мне не по себе.

Возможно, в этом весь смысл. Держать меня в напряжении. Заставлять теряться в догадках. Разрушить мою защиту, чтобы он смог получить удовольствие, когда я оступлюсь, и он будет «вынужден» снова меня наказать.

Я закрываю дверь каюты, потом иду в ванную и запираю ее на замок, хотя знаю, что это самая ненадежная защита. Киллиан с его дурацкими бугрящимися мышцами мог бы выломать дверь одним движением руки.

Под струями душа я намыливаю тело и использую шампунь с ароматом лимона, затем смываю его, выключаю воду и вытираюсь толстым белым хлопковым полотенцем. В ящиках нет ни расчески, ни щетки, поэтому я расчесываю волосы пальцами. Короткая стрижка мне идет, даже несмотря на то, что волосы торчат во все стороны.

Я выгляжу как кто-то другой. Как женщина, у которой нет времени на такие пустяки, как красивая прическа, потому что она слишком сосредоточена на более важных вещах. На более смертоносных вещах.

— «Мне отмщение, и Аз воздам, — говорил Господь», — произношу я своему отражению, наблюдая, как сверкают мои глаза. — Но никто не говорил, что мы не можем Ему помогать.

Мне приходит в голову, что, возможно, я не совсем нормальная – сочетание физической и психологической травмы могло свести меня с ума, – но эта мысль меня почему-то не трогает. Что, вероятно, еще раз доказывает, мой мозг взял отпуск и я нахожусь в ментальной нейтральной зоне, но меня это не особо волнует.

В любом случае, там, куда я направляюсь, здравомыслие мне не понадобится.

Я одеваюсь, наношу крем с арникой на самые сильные синяки и поднимаюсь наверх.

При дневном свете я вижу, насколько по-настоящему роскошно это судно. Полированное дерево, сверкающие зеркала и мебель из белой кожи дополнены изысканными картинами и предметами искусства. Я поднимаюсь по изогнутой стеклянной лестнице и оказываюсь в большом главном салоне, с одной стороны которого находится медиазал и зона отдыха, а с другой – большая открытая залитая солнцем палуба.

Снаружи в шезлонге, наслаждаясь солнцем с бокалом шампанского в руке, сидит Рафаэль. Он с ног до головы одет в безупречный белый лен. Его лицо обращено вверх, глаза закрыты, и, хотя во всем остальном он выглядит абсолютно расслабленным, между его бровями залегла складка, как будто он думает о чем-то неприятном.

Должно быть, он почувствовал, что я стою там, потому что он поворачивает голову и открывает глаза. Увидев меня, Рафаэль напрягается, а его лицо белеет, словно ему дали пощечину.

— Доброе утро, — говорю я, не двигаясь со своего места на верхней ступеньке лестницы. — Я рада, что хоть кто-то из нас получает удовольствие.

Он поднимается, не в силах скрыть выражение ужаса. Бокал с шампанским в его руке дрожит. Он медленно заходит внутрь главной каюты, настолько потрясенный моим внешним видом, что я невольно задаюсь вопросом – а что, по его мнению, означали все эти крики прошлой ночью?

И как, по его ожиданиям, должно было выглядеть то «наказание», которое Киллиан счел нужным мне назначить.

Что бы он там себе ни воображал, это явно было нечто иное. Мужчина выглядит так, словно вот-вот упадет в обморок.

— Моя дорогая, — слабо произносит он. Бледный и потрясенный, он останавливается в нескольких шагах от меня и прижимает руку к горлу. — Ох, моя дорогая. Что же он с вами сделал?

— Свою работу, я полагаю.

Рафаэль открывает рот, закрывает его и сглатывает. С невероятным усилием воли он выдавливает натянутую улыбку.

— Да. Разумеется. — Он дрожащей рукой разглаживает рубашку на груди. Заметив ведерко со льдом и бутылкой шампанского на зеркальной консоли слева от нас, он оживляется. — Не желаете шампанского?

Я прищуриваюсь.

Что здесь происходит? Почему он ведет себя так странно?

— Нет.

Мой ответ не мешает ему долить себе полный бокал. Рафаэль выпивает его залпом, словно надеется, что это поможет успокоиться.

Что касается меня, то мои нервы напряжены до предела. Я чувствую Киллиана еще до того, как вижу или слышу его. Он – темное присутствие, приближающееся сзади, давящее и мощное, электризующее, как надвигающаяся гроза.

Проходя мимо, он задевает меня своим плечом, и по моей шее пробегает мурашки.

Он бросает холодный взгляд в сторону Рафаэля, затем останавливается в нескольких шагах от нас, скрещивает руки на груди и смотрит на меня.

Я чувствую себя так, будто меня распяли.

Я опускаю взгляд, мое сердце колотится в груди.

— Этот цвет тебе к лицу.

Его голос хриплый. Я медлю с ответом, снова чувствуя, что это может быть какой-то проверкой. На мне одежда, которую Киллиан мне оставил: платье из мягкого трикотажа сливочного желтого цвета. Это простая вещь, такое платье можно взять с собой на пляж на выходные. И оно идеально мне подходит, что показалось мне интересным.

Это не тот стиль одежды, который выбрал бы для меня Димитрий. И это не его любимый цвет. Он предпочитал, чтобы я носила одежду оттенков драгоценных камней – сапфирового, изумрудного, рубинового – и от кутюр. Ему очень нравилось разрывать изысканные дорогие наряды.

Он бы счел то, что на мне надето, тряпкой. На самом деле это больше похоже на одежду, которую я выбрала для поездки на Косумель. Легкая, воздушная, не требующая особого ухода, созданная для жаркого климата и легко помещающаяся в дорожную сумку.

Интересно, кто ее купил, потому что я уже знаю, кто этого точно не делал.

— Спасибо, — говорю я, все еще глядя вниз. А затем осторожно добавляю: — Мне тоже нравится.

Следует тишина. Когда я поднимаю глаза, Киллиан смотрит на меня горящим взглядом. От его выражения лица у меня пересыхает во рту.

— Ты использовала арнику?

Когда я киваю, он облизывает губы.

— Хорошая девочка.

Бросив резкий взгляд в сторону Киллиана, Рафаэль откашливается.

— Моя дорогая, не присядете ли вы на солнечной палубе, пока не подадут обед?

Я хочу съязвить что-нибудь вроде того, что это не увеселительный круиз, но решаю промолчать, чувствуя странную, напряженную энергию Киллиана, которая пульсирует вокруг. Вместо этого я буду вести себя сдержанно и внимательно слушать, чтобы понять, что здесь творятся.

Прошлой ночью я думала, что главный здесь Рафаэль. Теперь я считаю, что он просто для вида.

По-моему, на самом деле здесь главный Киллиан, просто я не должна об этом знать.

И это заставляет меня задуматься, чего еще я не должна знать.

И что еще скрывают эти двое.