ШЕСТНАДЦАТЬ

ЭВА

Ко мне подходит седовласый мужчина с добрыми глазами и нежными руками. Пока я лежу на кровати, а Наз молча стоит рядом, мужчина измеряет мне давление, берет кровь на анализ, а затем задает вопросы о моем самочувствии и травмах, полученных на корабле.

Когда он спрашивает, есть ли у меня какие-либо повреждения, которые могут быть незаметны глазу, Назир напрягается, понимая, какой реальный смысл кроется за этим вопросом.

Я отвечаю твердым, четким голосом, хотя это стоит мне огромных усилий. Я настолько истощена, что даже говорить тяжело.

— Нет. Он не прикасался ко мне таким образом. Он не делал ничего неподобающего.

— Эти синяки определенно неподобающие, — бормочет Назир.

Затем он начинает расхаживать по комнате и хрустеть костяшками пальцев, сжимая при этом челюсти.

После еще нескольких вопросов доктор отходит, чтобы тихо побеседовать с Назом в углу комнаты. Я слышу слова «постельный режим» и «хрупкое состояние» и у меня складывается четкое впечатление, что я еще нескоро пробегу марафон.

Когда доктор уходит, заходит Коннор. Он придвигает стул к моей кровати, а Назир садится на край матраса и берет меня за руку.

— Сможешь немного поговорить? — мягко спрашивает Коннор, бросая обеспокоенный взгляд на Назира, который смотрит на меня с немигающей пристальностью, словно не до конца веря, что я не исчезну в облачке дыма.

Свободной рукой я показываю большой палец вверх.

— Умница. Это не займет много времени. Мне нужно возвращаться в Штаты, но вы с Назиром побудете здесь, пока ты снова не сможешь путешествовать.

— Он не сказал мне ничего конкретного, — говорю я.

Когда Назир и Коннор обмениваются удивленными взглядами, я поясняю.

— Киллиан, я имею в виду. Он был осторожен и не давал мне никакой информации, которую я могла бы передать. Но он сказал, что рисковал жизнями миллионов людей ради меня. Это было после того, как он привез меня на конспиративную квартиру. Не думаю, что он должен был это делать. Он также спросил – гипотетически, – убила бы я одного человека, если бы это спасло бесчисленное множество других.

На некоторое время воцаряется тишина, и единственный звук – это скрежет зубов Назира. Затем Коннор произносит: — Угу.

— Я веду к тому, что не думаю, что хоть один из этих комментариев был случайным. Я думаю, то, что он хочет от Димитрия, имеет последствия, которые потенциально могут затронуть множество людей.

— Если бы тебе пришлось угадывать, есть идеи, что бы это могло быть?

Я смотрю на Назира, затем снова на Коннора.

— Скорее всего… партия оружия.

Назир крепче сжимает мою руку. Коннор откидывается на спинку стула и скрещивает руки на груди. Они оба смотрят на меня в ожидании.

Я закрываю глаза, вспоминая несколько встреч, на которых я присутствовала, с участием Димитрия и разных зловещих на вид мужчин. Они приходили в особняк в дорогих костюмах или военной форме в сопровождении телохранителей и помощников, пили виски и курили дорогие сигары, пока на выбор выставляли обнаженных девушек с кляпами во рту и ошейниками на поводках.

Мужчины приезжали по делам. Девушки были всего лишь угощением, предложенным хозяином. Но пока девушек водили по бесценным турецким коврам ручной работы, велись переговоры о торговле, стратегиях и маршрутах поставок, о различных видах грузов, включая наркотики, людей и оружие.

Все они хотели получить оружие. Чем больше, тем лучше. Оружие нужно деспотам, чтобы подавлять восстания, оно нужно оппозиционным политическим партиям, готовящим перевороты, и всем нужен надежный поставщик, который сможет доставлять дорогую контрабанду так, чтобы власти не заметили.

У Димитрия нет собственных политических амбиций, но он очень заинтересован во власти. Он понял, что человек, который может дать то, в чем нуждаются плохие парни, пока они пробиваются наверх, обладает такой властью, на которую не влияют результаты выборов, смена режимов, масштабные культурные и политические потрясения и даже десятилетия.

Насилие – это вечное человеческое стремление. Оно никогда не выйдет из моды.

— Или одно конкретное оружие, — говорю я, открывая глаза. — Что-то, что может вызвать массовые разрушения. Все клиенты Димитрия охотились за этим. Именно Димитрий поставлял зарин сирийскому президенту, который в 2017 году убил всех тех людей в Хан-Шейхуне. Димитрий модифицировал авиабомбы советского производства, чтобы доставлять газ с помощью авиаударов. Он считал это гениальной идеей.

Коннор и Назир смотрят на меня широко раскрытыми от шока глазами.

От их взглядов мне становится стыдно. Будь у меня хоть капля мужества, я бы много лет назад нашла способ убить Димитрия. Но я этого не сделала – и потому чувствую себя соучастницей всех страданий, которые он причинил.

Отсюда мое отвращение к себе.

Отсюда мое решение все исправить.

Может быть, Лао-цзы все-таки был прав, когда говорил, что любовь придает сил. Если бы я не влюбилась в Наза и не согласилась вернуться к Димитрию, чтобы спасти Назиру жизнь, у меня, наверное, никогда бы не хватило смелости решить, что я хочу пустить пулю в лоб Димитрию.

Осознание того, что еще предстоит сделать, приходит ко мне ясное и холодное, как зимний рассвет.

Глядя в потолок, я говорю: — Никто из вас не захочет этого слышать, но Киллиан был прав. Есть только один способ добраться до Димитрия. — Я поворачиваю голову и смотрю на Назира. — Этот способ – я.

Нахмурившись, Наз произносит своим убийственно спокойным голосом с горящими глазами: — Нет.

Я люблю этого человека. Я люблю его так сильно, что это ощущается физически – как яркое пламя в центре груди. Но, глядя в его глаза, я понимаю, что со дня нашей встречи во мне многое изменилось. Любовь к нему изменила меня к лучшему… хотя сейчас он, скорее всего, с этим не согласится.

Потому что я больше не та девочка, которая подчиняется приказам.

— Я знаю, что ты просто хочешь меня защитить, и, надеюсь, ты не воспримешь это неправильно, но… милый… это не тебе решать. Я не спрашивала разрешения.

Наз смотрит на меня в гробовом молчании, а Коннор начинает нервничать.

— Э-э, ладно, ребята, давайте не будем торопиться. Мы слишком далеко зашли. Для начала тебе нужно встать на ноги, Эва. А потом мы сможем обсудить…

— Здесь нечего обсуждать, — прерывает Наз все тем же опасно мягким тоном. — Мы никогда не будем обсуждать, что Эва снова окажется рядом с Димитрием. Этот вопрос даже не стоит на повестке дня. Этого разговора никогда не будет.

Я раздраженно вздыхаю, потому что, боже правый, мужчины бывают невыносимы.

Почувствовав, что ситуация накаляется, Коннор встает.

— Я оставлю тебя, чтобы ты могла отдохнуть, Эва. Как только почувствуешь себя лучше, мы пришлем за тобой машину и отвезем домой, хорошо?

Он наклоняется и целует меня в щеку. Я смотрю на него снизу вверх и улыбаюсь.

— Спасибо тебе, Коннор. За все. Огромное спасибо.

Он наклоняется ближе и бормочет мне на ухо: — Помягче с ним. Он чуть с ума не сошел от беспокойства. — Затем он выпрямляется и кивает Назиру. — Давай поговорим снаружи, брат.

Подмигнув мне, Коннор выходит за дверь.

Наз все еще держит меня за руку и сверлит взглядом.

— Супермен спешит на помощь, — говорю я, улыбаясь.

Не пытайся сейчас со мной флиртовать, — громко отвечает он. — Я очень на тебя зол.

— Я вижу. — Я делаю паузу. — Я уже говорила тебе, как благодарна, что ты здесь?

— Нет. — Опять свирепый взгляд.

— Ну так вот. Я так благодарна, и счастлива, и чувствую такое облегчение. Я так рада тебя видеть. Я думала… — Я сбивчиво вдыхаю. — Я думала, что никогда больше тебя не увижу.

Он зажмуривается, затем бормочет: — Блядь.

— Пожалуйста, не сердись на меня.

Не открывая глаз, Назир говорит: — Ты делаешь это специально, да?

— Что?

— Используешь этот тихий голосок. Тот самый, милый, который идет в комплекте с огромными глазами Бэмби.

— Нет. — Пауза. — А что, работает?

Он резко открывает глаза.

— Нет!

Когда я закусываю нижнюю губу, Наз снова ругается и закрывает глаза рукой.

— Прости, — шепчу я. — Я знаю, что ты волновался. Меня убивала мысль о том, как сильно ты, должно быть, переживал. Все это время я думала только о тебе.

Я сжимаю его руку и пытаюсь притянуть его ближе. Он неохотно подается вперед на несколько сантиметров, его рука все еще закрывает глаза.

— Пожалуйста. Наз. — Я провожу своей рукой по его руке, сжимаю его крепкое плечо, а затем касаюсь его лица. Ему нужно побриться. У него круги под глазами. Он выглядит усталым, изможденным, и я знаю, что это из-за меня. — Посмотри на меня.

Он опускает руку и поднимает голову, позволяя мне увидеть все эмоции в его прекрасных темных глазах. Всю боль, все беспокойство, всю любовь.

Этот взгляд проходит сквозь меня как пылающий меч.

— Я люблю тебя, Назир, — выпаливаю я сдавленным голосом, потому что у меня перехватывает дыхание. — Я люблю тебя сильнее, чем кого-либо в своей жизни. Сильнее, чем я думала, что это возможно. Я бы убила ради тебя. Я бы умерла за тебя. И клянусь, ничто в этом мире и за его пределами не разлучит нас.

Он на мгновение замирает, его глаза наполняются слезами, пока он не сдается и не выдыхает словно вместе с этим выходит вся его многолетняя тревога. Он грубовато говорит: — Ну это уже просто откровенно несправедливо.

Затем он берет мое лицо в ладони и целует меня так, что у меня перехватывает дыхание.

— Твоя губа, — говорит Назир, слегка отстраняясь, чтобы посмотреть на мой рот. — Я не хочу причинить тебе боль…

— Пожалуйста, перестань говорить. — Я цепляюсь пальцами за его футболку и тяну. Хрипло рассмеявшись, Наз снова наклоняется ко мне и делает то, что мне нужно, пока мы оба не начинаем тяжело дышать, а его руки на моем лице не начинают дрожать.

Он смотрит мне прямо в глаза с отчаянием во взгляде.

— Скажи мне еще раз.

— Я люблю тебя, — шепчу я, зная, что ему нужно. — Я люблю тебя. Я люблю тебя.

Его веки трепещут. Он выдыхает и нежно целует меня в губы. Затем обнимает меня и утыкается лицом в мою шею.

Я долго держу его в объятиях, глажу по спине, провожу пальцами по его волосам, чувствую, как его сердце бьется у меня в груди, а теплое дыхание согревает мою шею. Время от времени его руки сжимаются, и он на мгновение притягивает меня к себе крепче, словно напоминая себе, что я действительно рядом.

Когда Назир наконец заговаривает, его голос звучит едва слышно, с надрывом.

— Больше. Никогда. Так не делай.

Он поднимает голову и смотрит мне в глаза. Его собственные глаза полны слез.

— Пообещай, что больше никогда так не поступишь. Пообещай, что никогда не сбежишь, не подвергнешь себя опасности ради меня и не сделаешь ничего такого… такого… безрассудного. — Наз делает паузу, чтобы отдышаться. — Я думал, что сойду с ума. Думал, что могу потерять тебя навсегда.

Я обхватываю его колючие щеки ладонями и киваю.

— Обещаю, милый.

Он целует меня в висок, в шею. Его пальцы путаются в моих волосах.

— Ладно. Черт. Ладно.

Назир вздыхает с таким облегчением, что я снова чувствую себя виноватой.

— Прости.

— Нет, больше никаких извинений. И никакого героизма. Ради бога, я взрослый человек. Меньше всего мне хочется, чтобы ты думала, будто меня нужно спасать. Моя работа – защищать тебя, а не наоборот.

Я вижу, что для него это вопрос гордости, поэтому вместо того, чтобы спорить и доказывать, что я сделаю все, чтобы его защитить, я просто киваю и молчу.

Он целует меня в обе щеки, словно благословляя. Затем, к моему удивлению, начинает тихо смеяться.

— Что смешного?

Наз садится, проводит руками по волосам и упирается локтями в колени. Глядя себе под ноги, он говорит: — Я, наверное, в худшей форме за всю свою жизнь, ты лежишь вся в синяках и больная, я не помню, когда ел в последний раз, за неделю я не спал и двух часов, но мой член стоит колом. Каждый раз, когда я тебя вижу, мне кажется, что я выпил целую банку виагры.

Я бросаю косой взгляд на его промежность.

— Я это вижу. Будь у меня силы, я бы что-нибудь с этим сделала.

Он смотрит на меня теплым взглядом, его губы изгибаются в улыбке.

— Когда тебе станет лучше, у нас будет много времени. А сейчас тебе нужно отдохнуть. Я дам тебе поспать, а потом покормлю. Договорились?

— Договорились.

Назир наклоняется и целует меня в лоб, затем встает и, неловко переваливаясь, идет к двери, качая головой и посмеиваясь. Перед тем как выйти, он посылает мне воздушный поцелуй.

Я сплю. Не знаю, сколько времени прошло, потому что в комнате нет часов. Но когда я открываю глаза, за задернутыми шторами темно. Все тихо и спокойно.

Мне срочно нужно в туалет, поэтому я осторожно откидываю одеяло и сажусь, свесив ноги с кровати. Голова кружится, но в остальном я чувствую себя нормально, поэтому встаю и босиком иду в ванную, по пути щелкнув выключателем.

Свет такой яркий, что я щурюсь. Я на мгновение замираю в дверях, давая глазам привыкнуть к освещению, и оглядываюсь. Ванная, как и спальня, оформлена в современном стиле: стекло, белый мрамор, шкафы из темного дерева и встроенная подсветка. Я пользуюсь туалетом и выдыхаю, глядя в зеркало над раковиной.

— Ты выглядишь так, будто выпала из кузова мусоровоза, — говорю я своему отражению, пока мою и вытираю руки. — И что, черт возьми, на тебе надето?

Я смотрю на бледно-голубую хлопковую рубашку с короткими рукавами, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь о том, как я ее надела. Но недавние события расплываются перед глазами. Я даже не знаю, сколько дней прошло с тех пор, как Киллиан забрал меня с «Серебряной тени».

Киллиан. Кто ты такой?

Я касаюсь тускнеющего синяка на щеке, думая о всех его противоречиях. О том, как один и тот же человек, который мог так безжалостно избить меня, мог также из кожи вон лезть, чтобы спасти мне жизнь. Как он мог хладнокровно убить Рафаэля, не моргнув и глазом, но при этом так бережно вводить мне лекарства.

Как он мог насмехаться над любовью, но целовать так, словно умирает от голода.

Этот человек – загадка, которую я никогда не разгадаю, потому что больше никогда его не увижу. Я благодарна ему за то, что он отвлек внимание Димитрия от Наза, сказав, что я с ним, но я все еще злюсь из-за всего остального, что он сделал, и, наверное, буду злиться всегда.

— Шантажировал меня ради поцелуя, — бормочу я, хмурясь.

— Ничего подобного я не делал.

Я вздрагиваю от неожиданности и обнаруживаю Назира, прислонившегося к дверному косяку. Я так рада его видеть, что на мгновение просто стою и смотрю на него, пока его улыбка не гаснет.

Он выпрямляется, в его глазах мелькает тревога.

— С тобой все в порядке?

— Я… — Я закрываю глаза и делаю вдох, затем снова смотрю на него. — Я просто так рада тебя видеть.

Он без слов сокращает расстояние между нами, обнимает меня и прижимает к себе. Я обнимаю его за талию, кладу голову ему на плечо и закрываю глаза, вдыхая его запах и крепко прижимаясь к нему. Мое сердце бьется так сильно, что мне больно.

— Мне нужно в душ. — Мои слова звучат приглушенно, потому что я говорю ему в грудь.

Наз целует меня чуть ниже мочки уха, в том месте, от которого я дрожу.

— Хорошо. Я включу для тебя воду.

— Нет, — произношу я, когда он начинает отстраняться. Назир смотрит на меня, сдвинув брови. — Я хочу принять душ вместе с тобой.

Его глаза темнеют от желания.

— Не искушай меня. Ты же знаешь, что у меня есть одна часть тела, которая любит заявлять о себе в самых разных ситуациях. И мы с тобой вдвоем, обнаженные, в душе – это определенно на первом месте в том списке.

Я обнимаю его за плечи и поднимаюсь на цыпочки, чтобы поцеловать.

— Я знаю. Поэтому и предложила.

— Ты больна, — строго говорит он.

— Не настолько больна. — Я снова целую его, покусывая нижнюю губу. — И я скучала по тебе, — выдыхаю я, чувствуя, как кровь начинает бурлить. — Ты мне нужен. Мы нужны друг другу.

Назир стонет, когда я прижимаюсь к нему грудью.

— Ты меня убиваешь.

— Я могла бы сделать кое-что другое, что понравится тебе больше.

Он решительно отстраняет меня, положив руки мне на плечи и стиснув зубы.

— Не могу поверить, что говорю это, но нет.

Я в отчаянии смотрю на него.

— Нет?

Мгновение он молча смотрит на меня, изучая выражение моего лица, затем бормочет: — Блядь.

— Это «да»? — спрашиваю я, оживляясь.

— Вроде как.

Я приподнимаю брови.

— Вроде как? Ты «вроде как» собираешься заняться со мной любовью? Что это будет включать: пантомиму? Рисование неприличных картинок?

Его лицо мрачнеет.

— Должно быть, тебе и правда стало лучше. Вся твоя фирменная язвительность вернулась.

— Да, сэр. Я полностью излечилась.

Он закатывает глаза, глядя на мою дерзкую ухмылку.

— Тебе нужно соблюдать постельный режим, милая. И прежде чем ты это скажешь: нет, не все, что можно делать в постели, способствует отдыху. Особенно когда дело касается нас.

Я смотрю на него, не отрывая взгляда, а потом тянусь к затылку и развязываю тесемки, скрепляющие больничную рубашку. Она соскальзывает с моего тела и падает на пол в виде скомканной хлопковой кучи, из которой выходит воздух.

Взгляд Наза, горящий желанием, пожирает меня. На его челюсти дергается мышца. Его голос звучит низко и хрипло: — Как тебе удается всегда быть такой чертовски красивой?

Но он не двигается и не прикасается ко мне.

В его глазах есть что-то еще? Что-то вроде… сомнения?

— Эй.

Он поднимает на меня взгляд. Интересно, видит ли он мой внезапный ужас.

— Все в порядке?

Назир вопросительно склоняет голову.

— Ты… ты ведь знаешь, что я не врала про Киллиана, да? Что он не…

— Прекрати, — грубо говорит он и заключает меня в объятия. Наз смотрит на меня сверху вниз своими горящими темными глазами, в его взгляде нежность и суровость. — Я не могу сейчас говорить о нем. Не могу смотреть на тебя и знать, что он сделал с тобой такое. — Он касается моей разбитой щеки, затем опускает руку и кладет ее на все еще ноющую шею. Его голос становится хриплым. — Больше всего я не могу смириться с тем, что меня не было рядом и я не смог этого предотвратить.

— Назир…

— Милая, прекрати. — Он мягко прижимает палец к моим губам. — Пожалуйста. Я все еще прихожу в себя, а ты не здорова. Я хочу тебя – я всегда хочу тебя, – но честно, прямо сейчас мне стоит огромных усилий просто держать себя в руках, потому что я так хочу убить этого ублюдка, что я почти чувствую вкус крови. Я…

Он резко замолкает, а потом смеется, но смех его звучит мрачно и пугающе.

— Честно говоря, я думаю, что я немного не в себе.

У меня сжимается горло и начинает болеть в груди.

— Хорошо.

Назир стонет.

— О боже. Не говори таким голосом.

Уткнувшись лицом ему в грудь, я шепчу: — Это моя вина.

Его громкий выдох шевелит волосы у меня на макушке.

— Боже. Нам понадобится куча сеансов психотерапии.

В этот момент мы оба начинаем смеяться. Смех мрачный, без тени юмора, но все же это смех, и с него можно начать.

— Ладно, Энни Оукли, — говорит он, используя прозвище, которое дал мне при нашей первой встрече. — Пора в душ. Хотя, думаю, лучше примем ванну. Мне нужно присесть. Нога просто отваливается.

— О боже мой. — Я отстраняюсь, чтобы в ужасе посмотреть на его бедро. — Твоя операция. Твоя нога.

— Да, — сухо отвечает Наз. — И ты не захочешь знать, что происходит с моими легкими. Мы с тобой две горошины в одном стручке, милая. Давай, я включу воду.