ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

ЭВА

Я снова у кого-то на руках. Не понимаю, сколько времени прошло, да и прошло ли оно вообще. Меня мучает жажда, я вялая и слабая, как жеребенок, но тошнота прошла, а лихорадка, которая когда-то была подобна лесному пожару, улеглась, оставив лишь тлеющие угли.

— Хм. Вернулась с того света, я вижу. Может, от твоего Бога все-таки есть какая-то польза.

Я заставляю веки открыться, хотя кажется, будто они налиты свинцом, и вижу твердый подбородок, покрытый щетиной, и массивную мужскую шею с татуировками, выглядывающими из-под воротника белой футболки.

— Киллиан, — шепчу я, дезориентированная.

— К твоим услугам.

За его спиной – голубое-голубое небо, окаймленное пальмами. Внизу – холм, поросший лесом, с белыми домиками и красными черепичными крышами, и небольшая очаровательная пристань с лодками. Мы идем по усаженной деревьями тропинке в золотистом сиянии влажного послеполуденного воздуха, и я понятия не имею, что происходит и где я нахожусь.

— Наз…

— Боже, женщина, он – это все, о чем ты можешь думать? Я же сказал тебе, что обо всем позаботился. А теперь помолчи, пока ты меня не разозлила и я не сбросил тебя с обрыва.

Я закрываю глаза и прижимаюсь головой к его широкой груди.

— Ты не сбросишь меня с обрыва.

В ответ слышно лишь ворчание.

Вскоре мы подходим к белому оштукатуренному бунгало, одиноко стоящему в конце переулка. Киллиан набирает комбинацию цифр на клавиатуре, спрятанной за гигантским кустом монстеры, и мы заходим внутрь.

— Это конспиративная квартира?

Он бросает на меня взгляд, вскинув бровь.

— Что ты знаешь о конспиративных квартирах?

— Больше, чем ты думаешь. Я полна сюрпризов.

— Я знаю, — бормочет он.

— Это не звучит как комплимент.

Киллиан ногой захлопывает за собой дверь и относит меня на диван, мягкий, как облако. Он укладывает мою голову на подушку и подтыкает одеяло под ноги. Затем указывает на меня и приказывает: — Оставайся здесь.

Я смотрю на него снизу вверх. Это все равно что смотреть на небоскреб.

— Черт, а я как раз подумывала сходить на пробежку.

Его взгляд выражает неодобрение. Он упирает руки в бока.

— Поосторожнее с этим острым язычком, bhrèagha.

Я сонно улыбаюсь.

— А то что, вонзишь нож в грудную клетку Рафаэля? Упс. Слишком поздно.

Киллиан что-то бормочет, проводя рукой по волосам.

— Ты все еще в бреду после обезболивающих.

— Как ты меня постоянно называешь? Что это за гэльское слово?

Его лицо мрачнеет.

— Ведьма. Оно значит болтливая, надоедливая, приставучая ведьма.

— Понятно. Можно мне, пожалуйста, воды?

Он пристально смотрит на меня секунду. Затем качает головой, что-то бормочет себе под нос и шагает через гостиную к кухонному уголку. Возвращается со стаканом и опускается на колени рядом с диваном, просунув руку мне под голову, чтобы поддержать ее.

Раздраженная тем, что со мной обращаются как с ребенком, я ворчу: — Я сама справлюсь.

— О, конечно, давай, пробуй.

Киллиан убирает руку, и моя голова падает обратно на подушку. Я несколько раз пытаюсь приподнять ее, чтобы попить, но эта чертова штука весит пять тонн.

— Похоже, я не справлюсь сама, — смиренно признаю я.

— Да неужели.

— Но если ты оставишь стакан на кофейном столике, я попробую еще раз чуть позже.

Его выдох медленный и звучит убийственно.

— Этот твой Наз, должно быть, обладает терпением чертова святого.

Из-за какой-то причудливой комбинации болезни, травмы и лекарств, которые мне, возможно, ввели, имя Назира, произнесенное Киллианом, вызывает у меня слезы.

Наблюдая за выражением моего лица, Киллиан резко спрашивает: — В чем дело?

— Я так по нему скучаю. Боже, я чувствую себя на пороге смерти. Эта конспиративный дом такой милый. Ты спас мне жизнь?

Он закрывает глаза на мгновение, трясет головой и поджимает губы. Мне кажется, он пытается не рассмеяться. Затем встает и идет на кухню. Роется в шкафах, достает что-то из холодильника, возвращается с пластиковым контейнером в форме детской бутылочки, наполненным бледно-желтой жидкостью, мотком пластыря и чем-то в объемной зеленой упаковке. Когда Киллиан зубами разрывает упаковку, оказывается, что внутри – шприцы и катетер.

Я достаточно часто бывала в больнице и знаю, что это набор для внутривенной инфузии.

Я с интересом наблюдаю, как Киллиан отматывает тонкую трубку от контейнера с жидкостью и подготавливает катетер. Затем он снимает колпачок с иглы и берет меня за руку.

— Сначала нужно протереть.

Когда он замирает, глядя на меня с поднятыми бровями, я киваю.

— Спиртом. Чтобы бактерии с кожи не попали на иглу.

С обреченным видом человека, обладающего выдающимся интеллектом, но вынужденного иметь дело с законченным идиотом, он говорит: — Обширные исследования показали, что дезинфекция кожи перед инъекцией не дает ощутимых преимуществ.

Я хмурюсь.

— Это не имеет смысла.

Он невозмутимо отвечает: — Твоя вера в любовь или Бога тоже не имеет смысла, но вот мы здесь.

Киллиан с первого раза вводит иглу в вену на тыльной стороне моей ладони, не причинив ни малейшего дискомфорта. Затем он прикрепляет иглу пластырем к моей коже, снимает колпачок с короткой трубки, прикрепленной к катетеру, и вводит в нее один из шприцев.

— Физраствор, чтобы избавиться от пузырьков воздуха?

— Цианид, чтобы остановить твое сердце. Помолчи.

Он снимает защитный колпачок с трубки инфузионной системы и присоединяет ее к удлинителю катетера. Затем открывает зажим, и желтый раствор начинает поступать.

Когда я вздыхаю, Киллиан спрашивает: — Что еще?

— Ты должен был сначала помыть руки.

— Ради всего святого, женщина.

— Знаешь, для человека, который не верит в Бога, ты слишком часто его упоминаешь.

— Если ты не замолчишь, я заклею тебе рот скотчем.

— Я только говорю, что ты приложил столько усилий, чтобы похитить меня, спасти мне жизнь и все такое, но не помыл руки – и не продезинфицировал мою кожу – перед началом лечения. Я могу умереть от какой-нибудь случайной вторичной бактериальной инфекции.

Он свирепо смотрит на меня.

— Мне бы так повезло.

Когда я вздрагиваю и ахаю, он громко требует: — Что теперь?

— Такое чувство, будто ты впрыснул ледяную воду мне в вены! Ты не довел лекарство до комнатной температуры!

Киллиан наклоняется надо мной, упирается рукой в подушку под моей головой и говорит мне прямо в лицо: — Ты сама скоро станешь комнатной температуры, если. Не. Замолчишь.

Я поджимаю губы.

— Но могу я тебя поблагодарить? Я имею в виду, за то, что ты спас мне жизнь.

Он стонет, встает и уходит обратно на кухню.

— Я знаю, что ты делаешь это только потому, что еще не получил от Димитрия то, чего хочешь, но все же. Он бы ничего не заподозрил. Ты мог бы это сделать.

Повернувшись ко мне спиной, Киллиан снова начинает рыться в шкафах, бормоча себе под нос что-то о болтливых женщинах, дурацких инфекциях и о том, что ему нужно снова позвонить Назу и попросить его поторопиться и забрать меня, пока он не сошел с ума.

— Подожди, что ты только что сказал?

Киллиан останавливается и смотрит на меня через плечо.

Мое сердце бешено колотится, я изо всех сил пытаюсь сесть.

— Про Наза. Ты разговаривал с Назом?

— О, теперь у тебя нашлись силы поднять голову. Спорю, если я произнесу его имя три раза подряд, ты начнешь левитировать.

— Когда ты с ним говорил? Что он сказал? Он знает, что я в порядке? Как он себя чувствует – он волнуется? С ним все хорошо? О боже, Киллиан, пожалуйста, начинай говорить, пока мое сердце не разорвалось и я не упала замертво!

Он рассматривает меня с выражением легкого отвращения.

— Так вот что делает любовь? Превращает тебя в болтливого идиота с тягой к мелодраме и полным отсутствием инстинкта самосохранения? Я лучше поберегу свое достоинство, спасибо. Вся эта любовная чепуха просто жалка.

— Киллиан! Пожалуйста!

Он прислоняется к столешнице и складывает руки на груди.

— Да. Я говорил с ним.

Не в силах больше удерживаться, я падаю обратно на подушку пытаясь совладать с нахлынувшими эмоциями. Дрожа и почти задыхаясь, я шепчу: — Расскажи мне, что он сказал. Расскажи все.

— Позвольте напомнить тебе, что не ты здесь главная?

Я смотрю на него умоляюще.

— Пожалуйста, просто скажи, в порядке ли он. Пожалуйста… как он звучал?

Киллиан кривится.

— Если честно, он звучал как чертов маньяк. Угрожал убить меня при каждом удобном случае.

Меня переполняют облегчение и чувство вины, такое же сильное, как и жар, который я испытывала раньше. Представляя, что сейчас чувствует Наз, я зажмуриваюсь и всхлипываю. Как же он, наверное, зол. Как он, наверное, в отчаянии.

Более мягким тоном Киллиан говорит: — Он в порядке, Эва.

— Он, должно быть, чертовски волнуется. Блядь.

После паузы Киллиан произносит: — Я впервые слышу, как ты ругаешься. Я похитил тебя, избивал, снова и снова угрожал твоей жизни, ударил ножом человека, который стоял в метре от тебя, а потом бросил его в воду, где он утонул, и только сейчас ты решаешь, что расстроена достаточно, чтобы выругаться. Когда думаешь, что Назир волнуется. Невероятно.

Я открываю глаза и смотрю на Киллиана.

— Он злится? На меня, я имею в виду.

— Ты совсем с ума сошла.

— Пожалуйста, скажи мне. Я должна знать.

Когда он наклоняет голову и прищуривается, я начинаю беспокоиться. А когда непринужденно спрашивает: — Мы что, ведем переговоры? — и на его губах появляется лукавая улыбка, я откровенно нервничаю.

— Я… не знаю. О чем мы будем договариваться?

— Ну, обычно в переговорах две стороны просят то, чего они хотят, а затем обсуждают условия. Отсюда и слово «переговоры».

— У меня нехорошее предчувствие.

Киллиан отталкивается от столешницы подходит ко мне, садится на край кофейного столика и упирается локтями в колени.

— Ты хочешь услышать, что сказал Назир, или нет?

— Хватит играть в игры. Ты знаешь, что хочу. Чего хочешь ты?

Он нарочито пристально смотрит на мой рот.

Я в испуге вжимаюсь в диван.

Он пожимает плечами с совершенно невозмутимым видом.

— Как хочешь. Мне все равно, — отвечает Киллиан, но не двигается и не перестает смотреть на мои губы.

Меня накрывает отчаяние.

— Я не в том состоянии, чтобы целоваться с кем бы то ни было прямо сейчас.

— Я не говорил, что это должно быть прямо сейчас.

Я натягиваю одеяло, закрывая нижнюю часть лица, и смотрю на него.

— Что, в первый раз тебе слишком понравилось? Боишься, что захочется еще? — произносит он.

Я смотрю в потолок, мысленно прошу Бога даровать мне терпения, а затем откидываю одеяло.

— Не льсти себе.

Киллиан складывает пальцы домиком под подбородком и смотрит на меня так, будто он мой психиатр – весь внимание и полон заботы.

— Но тебе ведь понравилось.

— Нет, определенно нет.

— Твои соски затвердели.

Жар приливает к моему лицу. Я открываю рот, снова закрываю его и отворачиваюсь, сгорая от стыда из-за такого поворота разговора.

— Я знаю это, потому что на тебе не было лифчика.

Я говорю сквозь стиснутые зубы: — Потому что ты мне его не дал.

— Потому что я хотел посмотреть, затвердеют ли твои соски, когда я тебя поцелую.

Потрясенная, я смотрю на него.

— Ты… планировал это?

Его улыбка одновременно милая, самодовольная и снисходительная. Хриплым голосом он говорит: — У меня много чего запланировано, детка.

Гнев вспыхивает во мне, как рождественская елка. Я свирепо смотрю на него, желая, чтобы у меня были силы выцарапать ему глаза.

— Я не твоя детка. И если мои соски и затвердели – чего не было, – то только потому, что все то время, пока я целовала тебя, я думала о Назе.

— О, теперь она злится на меня, — издевательски произносит Киллиан. — Должно быть, задел за живое.

Когда я отворачиваю голову в сторону, плотно сжав губы, он посмеивается.

— То есть ты не хочешь слышать, что он сказал?

Я отказываюсь смотреть на него. Вместо этого я смотрю на стену, на тонкую трещинку в штукатурке, ведущую к потолку, и мечтаю, чтобы она обрушилась и разбила ему голову.

Его тон становится задумчивым.

— А ведь ему было что сказать.

Я снова смотрю на Киллиана, чувствуя, как отчаяние пульсирует в крови. Приходится прикусить губу, чтобы не спросить: «Что именно?»

Затем этот ублюдок начинает спокойно разглядывать свои ногти. Он ждет, так терпеливо, будто у него в запасе все время мира, потому что он знает – точно знает, – что я сломаюсь. Он понимает мою слабость, и как ею воспользоваться.

Я прокашливаюсь.

— А что если я…

Глаза Киллиана вспыхивают, и он переключает все свое внимание на меня. Это как стоять на темной сцене, когда в тебя бьет ослепительно белый луч прожектора, в полную силу.

— Что если ты что?

Я сглатываю.

— Гм. Как насчет… объятий?

Он морщится, как будто я только что предложила ему изваляться в собачьих экскрементах.

— Долгих объятий? — предлагаю я.

Медленно, удерживая мой взгляд, он качает головой.

— Услуга за услугу, Кларисса. Я даю тебе то, что ты хочешь, а ты даешь мне то, что хочу я. Или никакого договора.

— Это отсылка к «Молчанию ягнят». Слышать это от тебя, Ганнибал Лектер-младший, очень кстати.

— Так мы договорились?

— Я не могу пойти на такую сделку. Это все равно что измена.

Его брови взлетают вверх.

— Нет, это шантаж, а не измена. Тем более что, как ты утверждаешь, тебе не нравится меня целовать. И давай не будем забывать, что однажды ты уже это сделала.

— Только потому, что я думала, что это спасет человеку жизнь.

Я вижу, как в его голове зарождается новая идея. Его улыбка становится опасной, а во взгляде появляется жестокость.

— Киллиан, — горячо произношу я, — даже не думай угрожать жизни Наза, чтобы заставить меня поцеловать тебя. Не смей.

— Или что ты сделаешь?

— Я еще не знаю, но тебе это не понравится!

Он долго и молча смотрит на меня, задумчиво изучая мое лицо. Затем выдыхает, и вместе с этим выдохом из его глаз уходит весь свет.

— В жизни за все приходится платить, Эва. Мы оба это знаем. Чем больше приз, тем выше цена. Я уже знаю, что ты готова пожертвовать чем угодно, лишь бы Наз остался жив. И ты знаешь, что я из тех, для кого цель оправдывает любые средства. Мы оба готовы пойти на все… и это делает нас опасными. Отсутствие границ означает отсутствие правил, а без правил мы, по сути, животные.

Голос Киллиана понижается на октаву.

— И это животное хочет поцеловать тебя снова настолько сильно, что готово убить человека, которого я никогда не встречал и к которому не имею претензий. Так что, нравится тебе это или нет, я угрожаю его жизни.

Я так зла, что готова кричать, но слишком слаба, чтобы что-то делать, кроме как лежать здесь и смотреть на Киллиана, желая, чтобы его голова взорвалась. Когда этого не происходит, я говорю: — Ты отвратительный человек.

— Это «да»?

Я закрываю глаза и выдыхаю с разочарованием.

— Если я соглашусь, это только усугубит ситуацию. В этот раз поцелуй. В следующий раз может быть что-то похуже. Я не могу доверять твоему слову.

Я чувствую легкое прикосновение к щеке и резко открываю глаза. Киллиан проводит кончиком пальца по моей скуле и спускается к губам. Очень тихо, глядя на мой рот, он говорит: — Ты можешь доверить мне что угодно.

— Пожалуйста. Хватит этой чуши. Я не такая идиотка, как ты думаешь.

Его большой палец касается моей нижней губы.

— Ты идиотка только тогда, когда дело касается Наза, но то, что я сказал – правда. Ты можешь мне доверять. — Он переводит взгляд с моих губ на мои глаза. — Ты понятия не имеешь, чем я рискую ради тебя.

Мое сердцебиение учащается.

— Я бы имела, если бы ты рассказал мне.

Спустя мгновение Киллиан тихо произносит: — Миллионами жизней других людей.

Я с ужасом обнаруживаю, что верю ему. Мы молча смотрим друг на друга, пока я не набираюсь смелости спросить: — Объясни, что это значит.

Он откидывается назад и проводит рукой по лицу.

— Не могу. И не стал бы, даже если бы мог. А теперь мне пора идти. — Он снова бросает на меня взгляд. — Но я не собираюсь забывать о нашей сделке, bhrèagha. Ты должна мне поцелуй.

Киллиан встает и идет к входной двери. Я кричу ему вслед: — Я не говорила, что снова тебя поцелую!

Он открывает дверь, замирает, а затем оглядывается на меня через плечо.

— Ты и не говорила, что не будешь этого делать.

Улыбнувшись, он выходит и закрывает дверь за собой.

Чуть позже, когда я уже начинаю погружаться в сон, Назир выбивает ее ударом ноги и врывается внутрь.