ДЕСЯТЬ

ЭВА

Из моей груди вырывается крик, полный ужаса, неверия и ярости.

Он ударил его ножом. Киллиан ударил Рафаэля ножом в грудь!

Кровь пульсирующими толчками хлещет из раны, быстро пропитывая рубашку Рафаэля и стекая на бархатное сиденье кресла. Ярко-алая кровь растекается по белому полотну, словно цветок, пока он в ужасе смотрит на нож, торчащий из его груди. Он слабо хватается за рукоятку, его губы шевелятся, но он не издает ни звука.

— Ублюдок! — Я протискиваюсь мимо Киллиана и падаю на колени перед Рафаэлем. Его голубые глаза широко распахнуты от удивления. Из уголка его рта тонкой струйкой течет кровь.

Меня сейчас стошнит. Здесь так много крови. Она повсюду. На одежде и руках Рафаэля, мелкими каплями на его шее и подбородке, на моих руках, которыми я беспомощно пытаюсь прижать рану, из которой при каждом вдохе Рафаэля вырывается жуткий хлюпающий звук.

Я знаю, что не стоит убирать нож. Это только усугубит ситуацию.

Он истечет кровью еще быстрее.

— Позовите врача! Помогите! Кто-нибудь, помогите нам, пожалуйста!

Моя отчаянная мольба эхом разносится по пустым комнатам. Меня охватывает ужас, когда я понимаю, что никто не придет нам на помощь. На этом корабле нет никого, кто мог бы помочь нам обоим.

Киллиан отталкивает меня в сторону, рывком ставит Рафаэля на ноги и вытаскивает стонущего мужчину из каюты.

— Что ты делаешь? Куда ты его тащишь? — Я вскакиваю, мои скользкие от крови руки сжаты в кулаки, лицо горит, а ноги подкашиваются.

Я снова выкрикиваю свои вопросы, но Киллиан игнорирует меня. Кровь разбрызгивается по полированному деревянному полу, оставляя волнистые следы, по которым ступают туфли Рафаэля. Киллиан тащит его за собой, как мешок с картошкой.

Потом мы выходим на палубу. Холодный ветер треплет мои волосы, они лезут в глаза. Небо свинцово-серое, низкие тучи нависают угрожающе. Ветер воет, как стая волков. Я хватаюсь за перила, чтобы не упасть, потому что ноги совсем не держат – они стали еще слабее, чем мой желудок, который буквально выворачивает наизнанку. Горло обжигает желчь.

Он ударил Рафаэля ножом. Он ударил его ножом. Я не могу осознать то, чему только что стала свидетелем, но у меня нет времени прийти в себя, потому что начинается следующий кошмар.

Киллиан подтаскивает Рафаэля к краю палубы, поднимает его так, словно тот ничего не весит, и перекидывает через перила.

На какое-то невероятно долгое мгновение Рафаэль словно зависает в воздухе – клубок рук и ног на фоне волн с белыми гребнями в бескрайней океанской тьме. Затем он падает, извиваясь и крутясь, с ножом, все еще торчащим из окровавленной груди. Я в последний раз вижу его белое искаженное лицо, прежде чем он исчезает из виду.

Все мое тело наполняется адреналином. Он растекается по моим клеткам, позволяя преодолеть ужас и броситься в бой.

Я мчусь к перилам, крича на бегу, вытянув руки и растопырив пальцы.

Я должна помочь ему, я должна помочь, я должна помочь ему…

Меня хватают. Железные руки отрывают меня от перил и крепко сжимают, пока я брыкаюсь и вырываюсь.

— Отпусти меня! — кричу я. — Что ты творишь? Что, черт возьми, ты натворил?

Киллиан затаскивает меня внутрь, шаг за шагом пятясь назад, его хватка такая же безжалостная, как и его отступление. Я отчаянно, инстинктивно борюсь с ним, но все бесполезно. Он слишком силен.

Когда мы оказываемся внутри, он опускается на корточки, увлекая меня за собой на пол. Его руки – это клетка, из которой не выбраться. Когда я поднимаю голову и в отчаянии кричу в потолок, Киллиан прижимается лицом к моей шее.

— Все кончено, Эва. Все кончено.

— Зачем? Я обещала вести себя хорошо! Я обещала и поцеловала тебя! Я дала тебе то, что ты хотел!

— Это не твоя вина. Он все равно не смог бы выбраться с этого корабля живым.

Меня всю трясет. Я поджала ноги, но они тоже дрожат. Кажется, у меня шок.

— Я не понимаю.

— Тебе и не нужно. Но не стоит лить слезы по Рафаэлю. Этот человек причинил больше страданий людям, чем кто-либо из тех, кого я знал. А я знал самых отъявленных негодяев.

— Я тебе не верю! Он был добр ко мне! Он злился, когда ты сделал мне больно!

— Только потому, что он боялся последствий. Он боялся Димитрия. Рафаэль ценил твою жизнь ровно так же, как и жизни сотен девочек, которых он на протяжении многих лет отдавал в руки Димитрия, – только ради собственной выгоды.

Девочек. От ледяного ужаса по всему телу встают дыбом волоски.

Киллиан чувствует, что я внезапно напряглась, и тихо спрашивает: — Ты думала, что Димитрий заказал их на «Амазоне»?

Внезапно все встает на свои места.

— Ты думал, я помогала ему в этом?

Прежде чем ответить, он делает многозначительную паузу.

— Я думал, ты та, кем на самом деле не являешься.

Я обмякаю в его руках, все силы покинули меня. Когда желудок сжимается и я снова чувствую привкус желчи, я ничего не могу с этим поделать. Меня рвет, живот болезненно сжимается, но ничего не выходит.

Киллиан что-то бормочет на гэльском. Пока меня выворачивает, его руки перестают быть сковывающими и теперь поддерживают меня; в глазах стоят слезы, а в носу жжет. Я упираюсь окровавленными ладонями в пол и смотрю на них, в то время как мой пустой желудок снова и снова пытается избавиться от тошноты, не понимая, что ту болезнь, которая меня терзает, изгнать невозможно.

Это та болезнь, которая проникает до самого костного мозга.

Киллиан несет меня в мою каюту. Этот убийца. Этот наемник, которому плевать на человеческую жизнь, несет меня на руках так бережно, как ребенка. Он укладывает меня на кровать и приносит стакан воды. Я беру его трясущимися руками и выпиваю все до дна, сосредоточившись на точке на стене за его плечом, чтобы не упасть.

— Тебе нужна еда.

Киллиан пододвигает стул к кровати и садится, глядя на меня с непроницаемым выражением лица, за что я ему благодарна. Я не хочу знать, о чем он думает. Я не хочу знать ничего, кроме того, как помешать Димитрию причинить вред Назу.

— Тебе следует отправить ему мои фотографии. — Я показываю на свое разбитое лицо, с удивлением отмечая, как дрожит мой голос и как жарко в комнате. Жарко и душно. — Димитрию, я имею в виду. Ты должен отправить ему мои фотографии крупным планом, где видно лицо и шею.

Киллиан откидывается на спинку стула. В его тоне слышится легкое веселье.

— Это то, что я должен сделать?

Я киваю.

Как он может быть таким спокойным? Он, должно быть, очень часто убивает людей.

— Или видео. Я буду кричать и умолять очень убедительно.

Теперь его голос звучит задумчиво.

— Бьюсь об заклад, так и будет.

Дверь распахивается, когда корабль медленно накреняется на волне. Мой желудок вздрагивает.

— Ох. — Меня осеняет новая догадка, и я поднимаю глаза на Киллиана. — Или ты собирался убить меня первой?

Наши взгляды встречаются на невыносимо долгое мгновение, прежде чем он снова заговаривает.

— Ты знаешь, что я не собираюсь тебя убивать.

Я обдумываю его слова, прежде чем ответить. Затем снова киваю.

— Да.

— Что еще ты знаешь? — Он подается вперед, упирается локтями в колени и сплетает пальцы, глядя на меня.

Я смотрю на свои руки, держащие пустой стакан. Мои дрожащие, испачканные кровью руки.

Как я здесь оказалась? Что со мной случилось? Как это стало моей жизнью?

— Я знаю, что ты не хотел меня бить, но ты это сделал. Ты чувствовал, что должен это сделать. — В ответ я слышу лишь молчание, поэтому продолжаю. — Я знаю, что Рафаэль пытался притвориться, что он главный. — Я тихо и глухо смеюсь. — Но это явно было не так. Я знаю, что у Димитрия есть что-то, что тебе нужно. — Я снова смотрю на Киллиана. — И я знаю, что ты думаешь, будто сможешь получить это, обменяв на меня.

— И я прав?

— Да.

— Хорошо. Мне ненавистна мысль о том, что я проделал весь этот путь зря.

— Но есть много вещей, которых я не знаю.

Киллиан наклоняет голову, рассматривая меня, и я воспринимаю это как разрешение продолжить. Я на мгновение задумываюсь, а затем решаюсь задать самый насущный вопрос.

— Кто ты?

Он улыбается, но снова этой жестокой улыбкой. Той, которая придает ему вид маньяка-убийцы.

— Лучше спросить не кто, а что.

— О, я уже знаю, что ты такое.

Улыбка становится насмешливой.

— Расскажи-ка.

— Ты человек, который сделает все, что сочтет нужным, чтобы получить желаемое. Все что угодно, включая то, чего он не хочет делать. Включая насилие и убийство.

— А. Значит, я монстр с совестью?

— Нет, просто монстр. Если бы у тебя была совесть, ты бы не делал того, что считаешь неправильным. Но ты все равно это делаешь.

Киллиан смотрит на меня какое-то мгновение.

— В мире и так достаточно героев. Идеалистов с высокими моральными принципами, но слабыми желудками, крикливых, но бесхребетных. Даже самые благородные войны оплачиваются кровью. Миру действительно нужны монстры, готовые делать грязную работу, чтобы все остальные могли спокойно спать по ночам.

— Это то, что ты говоришь себе, чтобы спокойно спать по ночам?

— Позволь спросить тебя: если бы тебе пришлось убить одного человека, но это спасло бы бесчисленное множество жизней, ты бы это сделала?

— Это не мне решать.

Потеряв терпение, Киллиан качает головой.

— Гипотетически.

— Гипотетически или нет, но решать, кому жить, а кому умереть – это работа Бога, а не моя.

Он усмехается.

— Если Бог и есть, мы ему давно наскучили. Он перешел к другим проектам. Он больше не обращает на нас внимания.

Я уже слышала этот аргумент раньше, и, как всегда, он меня не убеждает. То, что мы не понимаем, как что-то работает, не значит, что оно не работает.

— Я знаю, что быть циничным проще, — говорю я, выдерживая его взгляд. — Я знаю, что мир полон страданий, и люди наносят друг другу ужасные раны, и может казаться, что мы одни. Но это не так. Он всегда рядом, ждет, когда мы обратимся к Нему.

Я чувствую, что Киллиана все больше раздражает эта тема.

— Зачем нам хотеть обращаться к Нему? — говорит он. — Этот ваш Бог – мелочный маленький диктатор, который не заслуживает нашего поклонения. Ты вообще читала Библию? Это история ужасов. Бог – маньяк с наклонностями к геноциду. Твоя вера напрасно тратится на Него.

Я смотрю на Киллиана, удивляясь, что у него такие сильные эмоции по этому поводу и что такой человек, как он, хоть немного знаком с этой замечательной книгой.

— Зачем твоему Богу позволять существовать кому-то вроде Гитлера? — настаивает он. — Зачем Ему допускать изнасилования и порабощения детей? Зачем Ему допускать столько страданий?

— Потому что нам была дана свобода воли. Мы не были созданы, чтобы быть рабами. То, как мы проживаем свои жизни, – это наш выбор, и если мы выбираем быть злыми… Он позволяет это.

— В этом нет никакого смысла, — сухо отвечает Киллиан.

— Как и в любви. Но она существует. Она реальна, даже если ты в нее не веришь. Как и Бог. — Я тяжело выдыхаю и ставлю пустой стакан на тумбочку. — Хотя я лицемерка.

Я чувствую, как он напрягается.

— В чем это выражается? — спрашивает он.

— Я сказала, что это работа Бога – решать, кому жить, а кому умереть, но…

— Но что?

Я поднимаю на него взгляд.

— Но я убила двоих мужчин.

Киллиан шокирован, я это вижу, хотя он старается этого не показывать. Я также вижу, что он заинтригован и ждет, пока я продолжу сама, без подсказок.

— Это были люди Димитрия. Они взорвали машину, в которой я ехала, и пытались меня похитить. — Я делаю паузу на мгновение. — Тебе повезло, что у меня нет пистолета.

— Ты бы не выстрелила в меня, — мгновенно отвечает он.

— В том-то и дело, — слабо говорю я. — То, что я обнаружила в себе. То, во что я никогда бы не поверила. Если дойдет до дела, я смогу лишить человека жизни.

— Только чтобы защитить себя. Самооборона – это не то же самое, что я сделал с Рафаэлем. Ты не убийца.

— Я понимаю, что у тебя, вероятно, большой опыт в этом вопросе, поэтому мне не хочется тебе перечить, но технически любой, кто совершил убийство – убийца.

На лице Киллиана читается смесь удивления от моего саркастичного тона и сильного любопытства по поводу того, что я говорю.

— Давай вернемся к тому, что ты сказала секунду назад. О людях Димитрия, пытавшихся тебя похитить.

— А что с этим?

— Зачем им это делать? Они тоже собирались обменять тебя, чтобы получить что-то от него?

— Нет. Им приказал Димитрий.

Киллиан хмурит брови.

Истощенная, я тяжело вздыхаю.

— Это было бы гораздо проще объяснить, если бы ты сначала рассказал мне свою версию событий. Что тебе нужно от Димитрия, как ты оказался на борту этого корабля, что за сделка между тобой и Рафаэлем… — Это тошнотворное чувство возвращается. — Была.

Он отвечает без колебаний.

— Чем меньше ты знаешь, тем лучше.

Я обдумываю это и вынуждена признать, что он прав. Димитрий, без сомнения, захочет узнать все, что было сказано на этом корабле, и у него наверняка найдутся ужасные способы вытянуть эту информацию. Если я ничего не знаю, возможно, я отделаюсь всего несколькими сломанными костями, прежде чем он убедится в этом.

Поэтому я начинаю говорить.

Я рассказываю Киллиану историю о том, как познакомилась с Димитрием, когда мне было двадцать, как он увидел меня танцующей в постановке «Жар-птица» и представился за кулисами после шоу. Каким вежливым и щедрым он казался поначалу, как лестно был очарован, как ухаживал за мной и даже приносил маме цветы. Сгорая от стыда, я рассказываю Киллиану о том, как была поражена богатством Димитрия – ведь сама я из бедной семьи – и как легко было поддаться его обаянию и милому мальчишескому лицу.

Я рассказываю ему, как после нескольких свиданий я отказалась спать с ним, потому что была девственницей и хотела сохранить себя для брака. Я также говорю ему, как это взбесило Димитрия. Как он меня избил.

Как я потеряла сознание. Как я проснулась от того, что он насилует мое тело.

Как с тех пор я стала содержанкой-вещью без собственной воли, без права голоса, без выбора. Как он переселил нас с матерью в свой особняк и держал меня в заложниках, угрожая ее жизни. Как я всегда была под замком, под наблюдением, под его жестоким, требовательным контролем.

Как я ненавидела себя все больше и больше с каждым днем.

Я рассказываю ему, как после семи лет страданий для нас обеих, моя мать наконец умерла от продолжительной болезни. Я рассказываю ему, как я сбежала.

Как я встретила Наза.

Как впервые в жизни влюбилась.

Как сильно меня любили в ответ.

Я рассказываю Киллиану обо всем хорошем и плохом, что привело меня к этому моменту – сидеть напротив него на краю этой кровати в этой каюте. Я замолкаю и понимаю, что плачу, только когда чувствую, как что-то горячее и влажное стекает по моему запястью.

Спустя какое-то время Киллиан говорит хриплым голосом: — И несмотря на все это, ты добровольно возвращаешься к Димитрию.

Я выдыхаю, и вместе с этим выдохом из меня уходит последняя капля сил.

— Я же говорила тебе. Если я не вернусь, Наз умрет. Кроме того, — я выдавливаю из себя болезненный смешок, — я же лицемерка. Потому что я найду способ убить Димитрия.

Каюта начинает мягко и медленно вращаться, весь мир накреняется и переворачивается с ног на голову. Меня тошнит, я беспомощна и смертельно устала.

— Так что, полагаю, это делает нас похожими.

— Что ты имеешь в виду?

— Я знаю, что отнимать жизнь неправильно, но я все равно это сделаю.

Я теряю способность держаться на ногах. Киллиан подхватывает меня, когда я падаю. Он осторожно укладывает меня на матрас, убирает прядь волос с моего лба и стягивает с моих ног слишком большие мокасины.

В тот самый момент, когда я проваливаюсь в беспамятство, он шепчет: — Мы не похожи, bhrèagha. У тебя все еще есть душа.