— Ты уверен, что они доедут в воде? Это долгая поездка, — говорю я с обеспокоенным выражением лица.

— А я почем знаю, — пожимает плечами Уоррен.

— Они выглядят немного паршиво, — говорит Хестон. Слышать, как он высказывает свое мнение о букете полевых цветов, который я собрал сегодня утром, убивает меня. Он поддерживает по-своему. Я точно не смог бы подготовить дом без него последние несколько дней.

— Ей они нравятся. Поверьте мне, — спорю я.

Первое, что я сделал звонка от Блайт в пятницу — подготовил дом, который так долго пустовал, именно так, как, я думал, она захочет его видеть. Я заполнил лишний кабинет книгами, пледами и новым электрокамином. В главной спальне поставил новую кровать и добавил полки в шкаф специально для нее. Я собрал все винтажные чайные чашки, украшения и ковры, которые смог найти. Установил новую аудиосистему, чтобы она могла танцевать в гостиной, пока я готовлю ей ужин.

Я представлял ее в каждом уголке этого дома, пытаясь наполнить его вещами, которые заставили бы ее чувствовать, что это наш общий дом. Трипп отговорил меня сразу просить ее переехать, как только я уговорю ее вернуться в Вестридж. Последнее, чего я хочу — это спугнуть ее. Но в то же время я хочу, чтобы она знала: я серьезно насчет нас и что нет другого места, где я хотел бы быть, кроме как дома с ней каждый вечер.

Особенно когда вокруг каждого дюйма моей земли новая система безопасности: более интеллектуальное видеонаблюдение, чувствительные датчики движения, биометрические кодовые панели у ворот — все, что угодно. Надеюсь, Блайт тоже не против пуленепробиваемых окон.

Это немного чересчур, признаю. Но однажды я сказал ей, что со мной небезопасно. Тогда я знал, что это правда, и это меня разрушило. Теперь я должен доказать ей, что все изменилось.

Она может разозлиться на меня за то, что я перегнул палку с этим. Но я также купил трейлер, в котором живут ее родители, и переоформил право собственности на их имя. Я отправил бригаду парней, чтобы починить все, что там нуждалось в ремонте. Я даже нанял ее маму новым пекарем в кафе, зная, что она полюбит эту работу и преуспеет в ней.

Я вложился в повторное открытие кафе, как только увидел ее бизнес-план. Я понимал, как много это место для нее значит. Может, я смогу узнать, какие еще чаи она любит, и попросить Софию включить их в меню завтраков.

Я купил дом ее родителей и подарил им его, оплатил их медицинские счета и вложился в кафе не для того, чтобы произвести на нее впечатление. Я сделал это, потому что знаю: если эти вещи важны для нее, значит, они важны и для меня. А я забочусь о том, что важно для меня. Для нас.

Я обновил чердак в общем доме, поставив более удобные кровати на случай, если она еще не будет готова жить со мной официально. Я забил кладовки и холодильники ее любимыми продуктами и напитками. Даже заказал немного растений, чтобы оживить место. Я знаю, снаружи дом был не особо приглядным. Но она любит цветы и ландшафтный дизайн, так что думаю, ей понравится, как все выглядит теперь.

Я покрасил заборы. Отреставрировал старые ворота и ветряки. Сделал все максимально красиво. Я знаю, это не важно для нее, но важно для меня. Мне нужно, чтобы ей это нравилось.

Следующее, что я сделал, было, наверное, самым глупым из всего — многие бы так сказали. Мне плевать, насколько это рискованно или с какой болезненной ежедневной напоминалкой мне придется мириться, если она не согласится вернуться. Но я не жалею об этом, даже после подписания бумаг. Если она не поймет, как сильно я хочу видеть ее в своей жизни, увидев главные ворота, когда я наконец привезу ее обратно, я не знаю, что еще делать, кроме как встать на колени и умолять. И я сделаю это, если придется.

Собрав вещи на пару ночей на всякий случай и проехав всю ночь без остановок, я наконец проезжаю дорожный знак с надписью: «Добро пожаловать в Тусон». Уоррен раздобыл мне информацию о том, где она может быть. Прошлой ночью я звонил медсестре, чтобы изложить свою версию и попытаться убедить ее сказать, будет ли она там.

Она сказала, что экскурсии и собеседования закончились и что Блайт там не будет. Я запаниковал. Мысль о том, что она могла уйти без моего ведома, заставила меня содрогнуться. Она была так расстроена на днях, что я не был уверен, что именно творится у нее в голове.

Телефонный разговор, который убедил меня поехать сюда, был не из приятных. Блайт пролила ведра слез, рассказывая, как она растеряна. Я пытался утешить ее, напоминая, какая она умная и способная, и дал понять, что поддержу ее, где бы она ни оказалась. Но это, казалось, не успокоило ее. Она говорила без остановки о том, как скучает по семье, родному городу… и по мне. Услышав это, мое сердце растаяло.

Было убийственно слышать, что она так расстроена. Я слушал миллионы причин, почему она несчастна, и ни одна из них не касалась меня. Это наполнило меня гордостью. И я понял: единственный способ убедиться, что с ней все в порядке — приехать сюда как можно скорее.

Признаюсь, я приехал сюда, чтобы сказать ей, что люблю ее, и забрать домой.

Та самая медсестра, с которой я связывался изначально, перезвонила мне прошлой ночью.

«Я разузнала для вас кое-какую информацию», — сказала она. — «Она упомянула кому-то из персонала, что хочет завтра посмотреть восход солнца в национальном парке Сагуаро. Я не знаю точно, где именно в парке, но думаю, что она будет там».

Конечно, я мог бы позвонить или написать Блайт. Но в глубине души я боялся говорить о том, чтобы попросить ее вернуться, по телефону. Это казалось неправильным.

Я сделал мысленную пометку: отправить той медсестре огромную вазу с цветами и благодарственную открытку.

Я паркуюсь на стоянке в начале тропы в восточной части парка. В городе два парка по обе стороны, и я рискую, угадывая, в каком из них она может быть. Выйдя и расправив рубашку, я хватаю шляпу с переднего пассажирского сиденья. Глядя в зеркало заднего вида, я провожу большим и указательным пальцами по полям, проверяя, не нужно ли их быстро подправить.

Я использую все средства и даже немного ковбойского обаяния, чтобы растопить лед.

Надеюсь, пока буду ходить по этому месту в поисках ее, мне удастся придумать речь. Можно было бы подумать, что вчерашняя поездка через два штата дала бы достаточно времени, чтобы придумать что-то получше, чем «Пожалуйста, вернись… я, блин, скучаю по тебе».

Небо светится дымчатой смесью розового, оранжевого и нежно-голубого утреннего света. Меня окружают гигантские кактусы. Я и не представлял, насколько они большие вживую.

Я прохожу мимо нескольких групп людей по тропе. Примерно через двадцать минут я начинаю думать, не стоит ли попробовать поискать в другом месте. И вдруг я вижу это.

Ветер усиливается где-то в ста ярдах, поднимая в воздух длинные пряди золотистых волос. Мои ноги замедляются в благоговении, но сердце ускоряется. Я дергаю воротник рубашки и заправляю ее сзади, направляясь к ней.

Я чуть не врезаюсь лицом в высокие колючие суккуленты, пока смотрю, как она улыбается и делает несколько снимков. Она выглядит невероятно — еще живее, мягче, свободнее, чем прежде.

Это сбивает меня с толку на секунду, потому что всего несколько дней назад она была так подавлена.

Я никак не скрываю звук своего приближения, и ей не требуется много времени, чтобы повернуться ко мне.

Когда наши глаза встречаются, я замираю на месте. Ее губы приоткрываются в беззвучном вздохе, и дыхание застревает в груди. А затем она просто стоит там и смотрит на меня.

Блин.

Может, не стоило появляться без предупреждения — как жуткий сталкер, который больше не может оставить ее в покое.

Когда солнце поднимается выше, его свет отражается в единственной слезе, бегущей по ее щеке. Этот блеск пронзает меня до глубины души, и я перебираю в голове варианты, как извиниться за то, что ворвался в ее утреннюю прогулку. Я не могу с собой совладать, когда дело касается ее. Меня всегда тянуло вторгаться в ее пространство, с самой первой минуты, когда я зашел в тот душ. Я пропал тогда и теряюсь сейчас.

Я снимаю шляпу и держу ее у живота.

Не время нервничать, Гейдж.

Мне требуется всего секунда, чтобы понять, что она улыбается от уха до уха, когда бежит ко мне.

Не знаю, почему я начинаю смеяться. Ничего смешного нет, правда, но я не могу с собой ничего поделать. Как будто плотина эмоций, которую я держал внутри, наконец прорвалась. Она действительно бежит. Быстро.

За несколько футов до меня она подпрыгивает, и я ловлю ее. Чистая сила ее импульса отбрасывает меня назад, и как бы я ни старался, не могу устоять на ногах. На полпути к земле ее губы находят мои. Я сжимаю ее так крепко и прижимаюсь губами так сильно, что боюсь, она выпрыгнет из собственной кожи, когда мы приземлимся.

Но нет. И мы не разрываем контакт, когда врезаемся в кусты. Пыль поднимается вокруг нас. Она опирается на меня всем своим весом. Мы едва избежали кактуса. Если бы я откатился хотя бы на фут влево, мы бы врезались в него.

Время останавливается, когда я удерживаю шляпу от падения на землю и одновременно поддерживаю ее голову под волосами. Каждая секунда с того дня, как она ступила на землю моего ранчо, была потрачена впустую на то, чтобы не умолять ее остаться. Я маню ее рот открыться, и она впускает меня. Мой язык танцует с ее между стонами, она выгибается ко мне так, что я желаю никогда не покидать это место.

Проходит минута... или, может, двадцать. Но когда мы, наконец, приходим в себя, она прижимается лбом к моему лбу. Мы дышим в унисон и ищем ответ в глазах друг друга. Ждем, когда другой скажет что-то. Что угодно.

— Привет, — шепчет она.

— Привет, детка.