Мне нужно поскорее закончить все дела этим утром, чтобы вернуться в общий дом до того, как Блайт вдруг решит постирать простыни, на которых она спала в моей кровати прошлой ночью.

Я мог бы легко отнести ее наверх, на чердак. Она спала мертвым сном, и это ее точно не разбудило бы. Но мне пришла в голову мысль, что я могу просто отнести ее по коридору в свою комнату и уложить в свою постель.

Во мне победила собственническая сторона. Я хотел, чтобы она была в моей постели.

Я тоже хотел забраться к ней. Мне пришлось принять холодный душ и заставить себя довольствоваться диваном. Когда я проснулся рано утром и зашел проведать ее, я подумал, что у меня сердечный приступ.

У меня физически заболело в груди при виде нее. Темно-русые волосы разметались во все стороны. Все ее тело было укрыто, но я видел очертания ее изгибов, которые мне так отчаянно хотелось почувствовать. Ее дыхание было медленным, ровным, расслабленным. Будто она была довольна и счастлива, что крепко спит прямо здесь, в моей постели.

Эта девушка всегда меня интриговала, даже когда я знал о ней только по рассказам ее брата. Когда я встретил ее вчера лично, я мог бы поклясться, что какой-то Купидон послал ее ко мне.

Я ни в коей мере не верю в любовь с первого взгляда. Но я никогда не встречал женщину, которая была бы одновременно такой умной, доброй и красивой. А если добавить к этому поездку в бар на моих коленях, то, как она сняла с меня ремень посреди толпы, и то, что потом она спала в моей постели?

Когда дело касается Блайт Фэрроу, я пропал.

Только она этого еще не знает.

Словно по идеальному сигналу, чтобы испортить мне день, телефон начинает вибрировать, и я вижу, что это снова неизвестный номер. Я получаю этот звонок — всегда с не отслеживаемого источника — по крайней мере раз в день. Иногда чаще.

Раньше я иногда отвечал, но никогда не оставался на линии надолго. Я не хочу, чтобы они могли отследить мое местоположение. Они хотят раскопать уродливые части моего прошлого. Но я отказываюсь им это позволить.

Я с первого дня знал, что переезд в Техас был рискованным шагом. Хотя не таким рискованным, как остаться в Нью-Йорке. Мой так называемый отец позаботился об этом. Гребаный мошенник. Я не мог убраться оттуда достаточно быстро, как только понял, в какую ситуацию он поставил нашу семью. В какой угол он меня загнал. Какую ложь он мне сказал.

Это изменило всю траекторию моей жизни, когда я наконец осознал, что живу не той жизнью, которой хочу. У меня были силы и ресурсы, чтобы уйти — и я это сделал.

Я лишь хочу, чтобы это перестало влиять на меня — даже спустя тысячи миль и годы. Тень той прошлой жизни слишком часто угрожает выйти на свет. И я изо всех сил борюсь, чтобы держать ее в тени.

Я сжимаю кулаки в кожаных рабочих перчатках и закрываю глаза. Ирония в том, что я ушел, потому что хотел быть лучше и честнее своего отца, но вот я здесь — храню секреты, словно от этого зависит моя жизнь. Может, так и есть.

Мое нежелание сближаться с людьми сделало это возможным.

Что-то в Блайт заставляет меня хотеть выбросить эту философию в окно. Я бы хотел быть к ней ближе больше всего на свете. Невероятно близко.

К тому времени, как я добираюсь до общего дома, там царит мертвая тишина.

Обычно я наслаждаюсь тишиной, которую приносит это время дня, но сейчас ловлю себя на мысли, что хотел бы, чтобы одна смеющаяся блондинка носилась здесь и заставляла всех улыбаться. В первую очередь — меня.

Учитывая, что сегодня субботний вечер, уверен, у остальных ребят снова какие-то планы. Они не всегда торчат здесь по выходным, как я. По крайней мере, половину времени я слежу за тем, чтобы всех животных накормили, а остальные дела на ранчо были сделаны, пока они разъезжают по городу с друзьями или семьей, занимаясь тем, чем обычно занимаются социальные люди.

Ну, Хестона я вряд ли назвал бы социальным. Не уверен, куда именно он ходит.

В общем доме есть черный ход, который ведет прямо в прихожую-прачечную. Я не хочу тащить свои грязные сапоги и джинсы по всей гостиной, поэтому захожу сюда, а не через парадную дверь.

Оказавшись в прихожей, я снимаю с себя все, кроме нижнего белья. У нас здесь есть старая стиральная и сушильная машина, так что я бросаю туда одежду, кидаю капсулу с моющим средством и запускаю стирку.

Я хотел бы принять долгий горячий душ, прежде чем открыть пиво и взяться за компьютер, чтобы сделать годовую бухгалтерию ранчо. Но я останавливаюсь, так и не дойдя до своей ванной, заметив, как из-под двери валит пар.

Я подхожу как можно тише, чтобы приблизиться, и прижимаюсь ухом к двери. Едва-едва я могу разобрать милое напевание и шум воды. Я хмурю брови. Оглядываясь по сторонам, чтобы осмотреться, я вижу телефон Блайт и подушку с розовой атласной наволочкой на моей кровати. На тумбочке стоит огромная фиолетовая бутылка для воды. А на комоде лежит черная резинка для волос.

Я усмехаюсь и тихо выдыхаю смешок. Покачав головой, я возвращаюсь к двери и медленно поворачиваю ручку, стараясь не шуметь.

Шаг за шагом я осторожно иду к душу и останавливаюсь каждый раз, когда думаю, что сделал слишком громкий шаг. Здесь пахнет лугом с полевыми цветами. Цветочный аромат доносится из-за шторки душа, и я глубоко вдыхаю.

Стон, который вырывается у меня — ошибка, потому что Блайт вздрагивает, падает пластиковый флакон. Понимая, что она, вероятно, не знает, кто с ней в комнате, я прочищаю горло.

— Там есть гостевая ванная, знаешь ли.

Раздается восхитительный писк и падает еще один пластиковый флакон. Сколько же средств она с собой принесла?

— Э-э-э... — нервный смешок. — Я думала, может, ты не вернешься дотемна.

— М-м-м, — я скрещиваю руки и опираюсь бедрами на край раковины напротив душа.

— Я просто... ну... можешь дать мне еще пять минут? Мне нужно смыть маску для волос.

— Пожалуй, нет, — отвечаю я. Мне в кайф смущать ее вот так. Я хочу отдернуть шторку, просто чтобы увидеть румянец на ее щеках. Может, и кое-что еще увидеть.

Когда она хватается за край шторки и высовывает голову, я разражаюсь глубоким смехом — искренним, очищающим, совершенно непосредственным. Суровый взгляд, который она пытается изобразить, скорее милый, чем устрашающий.

— Почему?! — протестует она. — Я почти закончила. Не можешь подождать несколько минут?

Очевидно, в этот момент она замечает, что я в одних боксерах, потому что закусывает губы, и ее рот превращается в тонкую линию. Не думаю, что это внезапный румянец на ее щеках от горячего душа.

Я выпрямляюсь. Шок на ее лице становится еще более выразительным, когда я закрываю дверь ванной. Я делаю два шага, разделяющих нас, размеренно и уверенно.

— В Техасе засуха, милая, — мой голос опасно низкий. — Не стоит тратить воду, когда мы могли бы просто принять душ вместе.

Мой мозг замыкает. Дает сбой. Отключается. Какого черта я делаю? Пытаюсь отпугнуть ее? Это, безусловно, самое безумное спонтанное решение, которое я когда-либо принимал. И я достаточно глуп, чтобы не останавливаться.

Ее губы приоткрываются, и вздох едва слышен. Она могла бы ударить меня или сразу отвергнуть идею, но не делает этого.

Я беру ее за подбородок указательным и большим пальцем.

— Не стесняйся. Подвинься.