Август 1991 года.
Трудные дни.
Месяц кесарев.
Именно тогда ушёл Майк Науменко – решать свою собственную задачу без решения. Не оставив нам ни учебника по выживанию, ни подсказки на последней странице задачника для слишком умных. Да и так ли нужна нам та подсказка? Ведь есть тексты, и умеющий слушать, читать – да прочитает и услышит.
История лидера «Зоопарка», самого красного (и это не симулякр) из всех советских рокеров и самого забытого из них же – про всеобщее отчуждение самих себя, собственных сокровенных мыслей, озарений, собственного, выстраданного и прочувствованного всей кожей, следования пути. История предательства предназначения.
И тем она горше, чем больше проходит времени с августа 1991-го.
Август всегда страшен какой-то неведомой обречённостью…
Танки – это да.
Танки в Москве были.
И «Лебединое озеро».
И трясущиеся руки в прямом эфире голубого экрана.
Что делал в те дни Майк, уже давно утративший интерес и к жизни, и к музыке (глядя на происходящее) – неизвестно. Однако известно нам вот что: человек без великого голоса, тихоня и хилый интеллигент, мальчик из ленинградской семьи преподавателя ЛИСИ (отец, Василий Григорьевич) и работника библиотеки (мама, Галина Флорентьевна), все те «дивные изменения», что приливной волной затапливали и размывали страну – не принимал. Потому как не таких изменений и перемен ждал он. Не за такое «драл горло».
В тот день, когда ты решишь, что жизнь была напрасна,
Когда осыплются краски с картин на твоей стене,
Когда твои друзья уйдут, чтоб никогда не вернуться, —
Может быть, в этот день ты зайдешь ко мне.
Это «В тот день» из альбома 1984 года «Белая полоса». И нет причин усматривать в разборе текста попытки натянуть мир на самомнение: поэты на то и поэты – прозревать заранее, предугадывать загодя, впрок…
Ленинградский фотограф Андрей «Вилли» Усов родился в 1950-м в семье военно-морского офицера и историка флота В. Ю. Усова. Именно он, Андрей Вилли, сделал в самом конце семидесятых абсолютно пророческое – архаичное, как окно в прошлое, – фото Майка.
В знаменитой парадной с каминной полкой – улица Рубинштейна, 5.
И посреди барочной лепнины, посреди чёрно-белого архитектурного излишества и великолепия, мы созерцаем «дозоопарковского» Науменко, погружённого в каменный альков, в тяжёлом свитере грубой вязки – полная иллюзия средневековой кольчуги – с руками по сторонам, поднятыми нарочито высоко, возложенными на портики. Каждому рыцарю суждено однажды пасть на поле брани…
Это сейчас «Вилли» Усов – признанный мэтр. Фотоработы в галереях всего мира. Слава. Почёт. А тогда он начинал. Дружил с рокерами, делал обложки для альбомов, записанных на коленке. И тоже прозревал будущее.
Никаких аллюзий – реальность.
Вернее – прокол реальности.
Про Майка Науменко говорили: он жил, как жилось. Дышал, как дышалось. Так и пел. Так и тексты писал. Очень точно (пусть и неосознанно с точки зрения человека западного мышления) понимая краткость времени, отпущенного на безумные эксперименты и с народом, и с территорией.
Я читаю написанное, меня переворачивает, но и сделать с этим я ничего не могу. Понимаете? Что же такое можно сделать с правдой, чтобы не переворачивало?
Когда твой отец прогонит тебя с порога,
Когда твои мемуары упадут в цене,
Когда ты будешь кричать «Караул!», но не придет подмога —
Может быть, в этот день ты придешь ко мне.
Знаменитейший битломан Коля Васин (это над ним подтрунивали, что он единственный человек в СССР, который переписывается с Джоном Ленноном), фигура одиозная и одновременно трагическая, высказывался как-то: не искал Майк Науменко Бога в своём сердце – потому и сгинул безвременно. А сам Коля Васин – мечтал построить в городе на Неве храм Джона Леннона – ни больше ни меньше. И даже участок ему выделили силами сердобольной мэрии – в устье реки Смоленки, на Васильевском острове. И всё бы в деяниях и речах тех было бы и складно и хорошо, когда бы не сиганул Коля Васин 29 августа 2018-го с третьего этажа торгового комплекса. Якобы (со слов его друзей) оставив предсмертную записку о невозможности жить в стране, где никому не нужен храм – ну, вы уже поняли кого…
Выходит, и сам Коля Бога в душе искал, да не нашёл?
И выходит, в той «душной» прежней стране дышалось ему ой как полегче? Может, и храм бы там случился?..
А так – пережил Майка на семнадцать лет и два дня, но…
Куда ж с таким багажом – да в историю? Не умаляю. Всего лишь констатирую.
И, выходит, Майк Науменко, тихо умерший 27 августа 1991-го, пусть и при странных обстоятельствах (с людьми пьющими это дело нередкое), просто отошёл в сторону. Без пафоса и помпы, пропустив ярко раскрашенный гуашью до первого дождя паровоз «новых светлых времён и свобод», ясно обозначая линию своего внутреннего отсечения неприемлемой для него действительности?
Выходит, что и так.
Он ведь видел и «Лебединое озеро», и руки, трясущиеся отчётливо и в такт…
Когда твои кредиторы потребуют уплаты долга,
Когда ты увидишь врага на своем коне,
Когда тебя оденут в дерюгу вместо шелка,
Может быть, хотя бы в этот день ты придешь ко мне…
А забавно вот что: 20 августа 1991-го Муаммар Каддафи направил «Президенту Геннадию Янаеву, председателю государственного комитета по чрезвычайному положению в СССР» письмо. Оно начиналось такими словами: «Мы рады поздравить Вас с Вашим смелым историческим деянием. Оно, мы надеемся, выведет СССР из смертельного кризиса, в который он ввергнут в результате широкомасштабного империалистического заговора, направленного не только против Советского Союза, но и против всех народов мира…»
Каддафи верил в Янаева, а сам Янаев в себя – нет.
Так и с храмом сами знаете кого сами знаете где. И вот было бы кому храм ставить – слов нет…
Науменко пал под ударами судьбы в том числе и потому, что это был его выбор. Пал, но не согнулся.
А вот другие просто согнулись.
В тот день, когда в твоих ушах зазвучат сирены,
Когда ты тщетно будешь мечтать о тишине,
Когда тебе будет нужен кто-то, с кем не нужно говорить, —
Может быть, в этот день ты вернешься ко мне.
Александр Кушнир, автор документального романа «Майк Науменко. Бегство из Зоопарка», приводит слова (из личной их беседы в 1996-м) барабанщика «Зоопарка» Валерия Кирилова: «Всем было очевидно, что наступили другие времена. Они не то чтобы пугали, они просто были другими. Сам воздух в стране поменялся, и было неизвестно, чем все закончится. Мне это очень не нравилось, поскольку я по натуре консерватор. Майк тоже был консерватор, и мы чувствовали, что это не те перемены, которых все хотели и ждали».
Я ждал тебя так долго,
Но я умею ждать,
И, ты знаешь, как ни странно, я помню все,
Что ты забыла мне сказать.
Я не судья, со мной не нужно быть милой,
Мне можно обо всем рассказать,
Но ты знаешь, как ни странно, я забыл больше,
Чем ты будешь когда-нибудь знать.
Это да, на первый взгляд – разговор с любимой. Где вы видели в текстах рока один только первый взгляд? Это разговор. Вернее – практически беззвучный монолог со временем и страной, потерявшейся во всеобщем массовом безумии. Это ментальный обмен мыслями с землёй, на которой стоишь ногами – не головой. С землёй – не с территорией!
Комната Науменко в коммуналке, его вечная неустроенность и жизнь странствующего по дорогам пыльным ваганта, невесть как попавшего в наше, в бывшее когда-то нашим, кривое и неустроенное время – лучшее доказательство внутреннего нестяжательства: пришло, ушло, забылось, затянулось небылью. И где и когда для таких, как Майк, случаются хорошие, прямые и правильные времена?..
Последние недели жизни Майк провёл в квартире Валерия Кирилова: здесь ночевал, здесь же и работал, спасаясь от неизбывного одиночества. Вот ещё из воспоминаний Кирилова, из его книги «Товарищ Руководитель „Зоопарка“»: «Майк стал работать на износ, сутками напролёт. Он поднимал меня ночью с постели и читал только что написанное. Иногда я слышал сквозь сон, как он рвёт стихи; выходя из спальни, я видел, как он сжигает в камине целые кипы бумаг. Сколько он всего уничтожил тогда! „Зачем жечь, потом доработаешь“, – как-то заметил я ему. Он удивлённо посмотрел на меня и грустно сказал: „Потом не будет“».
Вот и строчки из песни «Сидя на белой полосе» пригодились…
А я доволен любой погодой,
Я счастлив солнцу, и я рад грозе,
И я живу так, как мне живется,
Сидя на белой полосе.
Мне недоступна вся ваша спешка,
Мне непонятен ваш ажиотаж,
Я не вижу причин суетиться,
Я не знаю, зачем входить в раж.
И я надеюсь жить здесь вечно,
А нет – так почить в бозе. – Прямо здесь?
Прямо здесь! На этом самом месте,
Сидя на белой полосе…
Если спросите меня, кто у нас тут в СССР был самый рокер из рокеров – я отвечу, что Науменко. Другого не знаю.
Послушайте его вещицу «Ром и Пепси-Кола». Там всё есть – адова сырца (только с огня, в руках не удержишь) промозглого, рваного звука возвращения Элвиса в 1969-м, вопли почти полоумного по тонкому сценическому расчёту Литтл Ричарда, незатейливое себе самому подмяукивание Билла Хейли. Да и текст – безумное чаепитие в безумном мире.
Такие дела.
Камни приготовили?
Ну и молодцы.
Кидайте смелее, чего уж там.
Всё одно – промажете…