Высоцкий, ясное дело.

Владимир Семёнович.

У него на что хочешь ответ найти можно – была б охота искать.

До чего ж все мы тактильны – люди то есть. Как ни гнёт нас цифра, ни плющит, а мы всё одно – руками бы чего пощупать, руками! Ушами бы своими. И глазами. С ушами и глазами цифра нас ловко, конечно. Захваты у неё подлые и мастеровитые: «За зебры хватай его, за зебры хватай!» И вот висим ухваченные, но! Один всплеск, и нету нас, утекли под корягу ламповых технологий!

Такое. На мякине провести человечество можно. Однако бывалые динозаврики упираются. И того более – учат дурному маленьких, подрастающих динозавриков.

А ещё у нас музыка есть. Мы её слушаем по поводу и без. Она в нас вливается. Щедрым потоком. Правда, не осветлённым, чаще всего. Оттого случаются эксцессы. Всякие ментальные отравления, мысленные интоксикации и прочие приступы ипохондрии на почве поглощения некачественного весьма продукта.

Ха-ха.

Мы как бы разбираемся, но не всегда очень и не очень всегда.

Искусство (всё больше современное) нещадно точит лавку, облюбованную в парке под старой липой, всё норовит свалить динозавров в общую кучу с листьями и прочей чепухой. Шелухой. Картофельными очистками.

И ещё у нас есть музыка. Причём чаще всего – хорошая. Если старая и своя – отобранная (собранная?) заботливыми руками на безбрежных пустошах фолка и рока, в тени мрачных предгорий джаза и блюза… Короче, где нашли, то наше: «Свово никому не отдавай! Вот так! Вот так!»

И опять это Высоцкий.

И что ровного было в том времени?

А я вот вам расскажу – настоящести было больше. Больше было трения – во всех смыслах. Между людьми – всё контактно. Между механизмами – игла по винилу. И получалось оттого жить и веселее, и задиристее. А сейчас «сама садик я садила, сама буду поливать» не так чтобы прямо проходит. Садики, извольте, виртуальные растить можно, морковочка в них вянет строго по расписанию. Не полил – и вянет.

Что у нас осталось контактного?

Ах да! Точно, точно!

Но и к нему уже подбираются.

А мастодонты-фантасты нас об этом предупреждали…

Человек вообще существо несовершенное. Скалы руками крушить не можем, слышим в три раза хуже кошек и собак, плавать голышом в Северном Ледовитом не сподобились. Тоска.

Но – музыка.

У нас ведь есть музыка!

Знаете, почему снова попёр в гору винил? Нет. Не из-за моды. И даже не из-за рекламы, это всё вторично. Он попёр в гору из-за нашего естества. Как там у Стругацких в «Гадких лебедях»? «Естественное всегда примитивно… А человек – существо сложное, естественность ему не идёт…»

Слушать цифру невероятно естественно. Просто. Удобно. И даже выгодно. Можно даром, а можно за сущие копейки. Но ухо звереет. Оно ожесточается от формирования в мозгу сверхустойчивых нейронных связей – одно и то же, одно и то же… Можно двинуться. Понимаете? Можно же двинуться!

Вы когда орёте, когда в любви объясняетесь, когда колыбельную напеваете и когда горло рвёте на матче – ну ладно, не вы, мы когда орем – за всю свою жизнь, думаю, ни разу единого ни одной фразы не сможете произнести одинаково дважды. Это за гранью.

Мы очень сложны.

Всё в нас – вода. Почти всё.

Мы текучи и изменчивы.

Мы океан в океане.

Подвижное в подвижном.

«Mobilis in mobile».

Девиз капитана Немо, выбитый на корпусе его «Наутилуса».

Разве это не повод задуматься?

Мы отрицаем холод статичности. Мы жаждем живого тепла. Всё должно быть, как у нас внутри – непостоянно. Только тогда нам и интересно. Только тогда загорается сердце.

Сколько бы раз вы ни ставили на вертушку один и тот же диск – абсолютно одинакового звучания вы не получите. Всё по Высоцкому – трение. Едва уловимые шорохи, поскрипывания, щелчки. Это игла оставляет свой след на виниле, а винил принимает вторжение иглы за должное. Нет объятий – нет и проклятий.

«И если вы не живёте, то вам и не умирать…»

Что-то знакомое, правда?

Какое-то навязчивое зудение в мозгу.

Хрип заезженной насмерть пластинки – это как окончание жизни во всей её красе. Будет и такое с каждым из нас. И счастье в том, что это «такое» – будет насквозь настоящим. Нам не поднять из гроба ни одной звезды рока – да их там и нет, они продолжают свой путь, неведомый нам. Зато мы можем в каждый из вечеров ставить на иглу оригинал 1968 года «Electric Ladyland» Джими Хендрикса и медленно сходить с ума от «Have You Ever Been», «Crosstown Traffic» и «Voodoo Chile» – последовательно накрывающих нас на стороне «А». А ведь самой первой вещью альбома, предваряющей перечисленные три, стоит «…And the Gods Made Love»…

Чем мы не боги? Что бы и нам не предаться нами же сотворённой любви? Как бы ни был далёк от нас Хендрикс с гитарой наперевес, а всё же он жив, жив в виниле и каждое следующее прослушивание, каждый новый пробег иглы по дорожкам – это и новый звук его шагов в студии, и новое переживание этого нового звука.

Ухо не обмануть.

Оно люто чует биение пульса.

Оно умеет узнавать холод статичной цифры.

Любите всё, что приходит в негодность и ветшает, как платье… Любите себя и тех, кто с вами – позже, в день нам неведомый, все мы обратимся в пыль. Любите сейчас и с открытым сердцем ту самую патину времени – стёртые полы, тарелки со щербинками, догорающие свечи, обгоревшие и растерявшие блеск при встрече с Землёй звездолёты. Трение…

Ах, мы всё ещё не построили звездолёты.

Но вертушки-то у нас есть?

И это не бунт динозавров.

Истирание Времени…