В ночь с 3 на 4 мая 1944-го шли страшные и тяжёлые бои под Севастополем, на реке Бельбек, вблизи села Бельбек – того самого, что вскоре переименовано будет во Фруктовое.

Наши рвались не только в Севастополь – к воде. Повсюду тогда было солоно – и от крови, и от пота, и от крымской, не щедрой на воду для питья, земли. Река текла здесь по балкам, мы были на низком берегу, немцы на высоком и всем нужна была вода.

Немцы воду отдавать не хотели.

Немцы знали, что после им будет кирдык.

Ожесточение боёв было запредельное. Это двое суток спустя фрицы дрогнут и побегут. Их расхристанные колонны будет выкашивать фронтовая авиация. Бомбардировщики-топмачтовики пустят на дно практически все морские транспорты, брошенные на эвакуацию «доблестного вермахта», включая гигантов «Тотилу» и «Тэю» – и фрицам останется только сдохнуть, утонуть или сдаться в плен на мысу Херсонес. Месть Красной Армии за потери в боях при обороне Севастополя в 1942-м – будет жестокой. Избиение врага – беспощадным.

Но в ночь с третьего на четвёртое был на земле и в небе и на берегах реки Бельбек рукотворный ад человеческий.

К утру командир батареи миномётов из состава второго дивизиона 30-й гвардейской миномётной бригады, гвардии лейтенант Эдуард Асадов, чудом остался в живых – практически один. Миномёты батареи были уничтожены, а вот грузовик мин уцелел. Решение было молниеносным: доставить боеприпасы на соседнюю батарею, которая продолжала вести бой. Асадов рванул машину: ехать было – рукой подать. Ударивший в лицо осколок ослепил, вышиб, казалось, из головы мозг. Как-то он дотянул, не бросил грузовик. И потерял сознание. Выходит, последнее, что видел – берег Бельбека, взрывы, полёгших своих бойцов и близкую вторую батарею…

Дальше тьма. Орден Красной Звезды за тот бой. Вот Асадов вспоминает:

…потом был госпиталь и двадцать шесть суток борьбы между жизнью и смертью… Когда сознание приходило – диктовал по два-три слова открытку маме, стараясь избежать тревожных слов. Когда уходило сознание, бредил.

…госпиталь был у меня не один, а целая обойма. Из Мамашаев меня перевезли в Саки, затем в Симферополь, потом в Кисловодск в госпиталь имени Десятилетия Октября, ну, а оттуда – в Москву. Переезды, скальпели хирургов, перевязки. И приговор врачей: «Впереди будет всё. Всё, кроме света». Это-то мне предстояло принять, выдержать и осмыслить, уже самому решать вопрос: «Быть или не быть?». А после многих бессонных ночей, взвесив всё и ответив: «Да!» – поставить перед собой самую большую и самую важную для себя цель и идти к ней, уже не сдаваясь.

Я вновь стал писать стихи…

…никогда не забуду 1 мая 1948 года. И того, каким счастливым я был, когда держал купленный возле Дома учёных номер журнала «Огонёк», в котором были напечатаны мои стихи. Вот именно, мои стихи, а не чьи-то другие! Мимо меня с песнями шли праздничные демонстранты, а я был, наверное, праздничнее всех в Москве!

Жизнь врачи спасли. Зрение забрала война. Так и ходил всегда – в чёрной полумаске. И был неизменно любим женщинами Советского Союза. За свои стихи.

С Асадовым вообще ничего не понятно.

Он ведь никогда ни одной книжки своих стихов своими глазами так и не увидел. А было их – сорок семь. Поэтических, лирических по большей части, а ещё проза и переводы поэтов Башкирии, Грузии, Калмыкии, Казахстана, Узбекистана. Что ж тут удивительного, он родился в сентябре 1923-го в городке Мары Туркестанской АССР – корни, куда мы без них.

Всю жизнь Асадов был окружён поклонницами на бесконечных своих литературных вечерах, что десятилетиями шли в переполненных до отказа залах театров, домов культуры. Он весь Советский Союз объехал, исколесил. И вот опять поймите: ни одного лица с того боя под Бельбеком – так больше и не увидел.

Поэтическая среда не признавала Асадова как поэта. Он числился штатным рифмовальщиком плебса, читай – пролетариата. Но ведь государство-то у нас было – рабочих и крестьян?

Евтушенко, гнусный в своей крикливости напоказ (не могу, с души меня от него воротит, и чёрт с ним, что умер, ему за «пражские танки» воздастся), «тонко» поддевал «девушек-простушек с парой асадовских строк под кудряшками». Хотя…

Что там про Евтушенко народ говаривал? Есть, есть про Женечку Евтушенко хорошие строки, не в пример асадовских, так ведь?! «Сволочь двуличная, сволочь продажная, сволочь до славы – ажиотажная».

Асадову на такое было наплевать.

Или, того вернее – он такого просто не замечал.

И опять с Асадовым ничего не понятно.

Стихов красивых и задушевных у него хватало, а песен на его стихи – раз-два и обчёлся. Полагаю, не только в снобизме цеховом дело – в невозможности для многих из поэтического цеха принять жизнь во всей её красоте. Красоте обыденности – волшебной, неподвластной разумению человеческому.

Думаете, цветок полевой или шишка сосновая прямо каждый раз для каждого из нас стараются? А мы такие ходим себе: «Ой! Ну как же хорош цветок-то! Прямо за душу серпом цепляет! Ой! А шишка-то! Шишка-то как, собака, хороша! Прямо душу вынимает насквозь! Природа! Одно слово, мать!»

Вот почему мы такие глупые?

Ну правда – почему?

Шишка – она всю жизнь шишка.

Цветок – он всю жизнь цветок.

Сколько отпущено им, столько нас и радуют. Цвет по пять раз на дню не меняя, да и аромат свой тоже.

Есть стихи Эдуарда Асадова. Если без смеха – как тот цветок полевой, как та шишка сосновая. Они есть. И всё. Вы их читаете, и перед вами история. Самая что ни на есть простецкая, а внутри всё сжимается. Потому что про нас. Про каждого из нас. «Баллада о друге» – почитайте…

Георг Отс, божественный наш Георг Отс, спел одну песню на асадовские стихи – «Доброта». Послушайте. Мы же точно так, с друзьями, с любимыми, с самими собой и разговариваем.

Правда, что греха таить, куда нам, сирым да в зипунах, за Женечками Евтушенками гнаться! Не поскользнуться бы на соплях.

Георг Отс про такое петь умел.

Будто вода пролилась из кувшина, а всегда была там – испокон веков. И жажда мучит. И трясёшь тот кувшин треклятый – да хоть бы каплю из тебя выжать!

Жажда духовная – и того страшнее.

Сегодня копья ломают всяко-разные «рыцари света» вокруг поэзии Донбасса – мол, не поэзия она вовсе, раз из-под угольной вагонетки. А что ж – бывало такое и раньше в истории. Хоть бы и с Эдиком Асадовым. Это так они его называли: «А!.. Эдик Асадов… Опять книжечку накропал. Заслуженным инвалидам можно…»

Сволочей много.

Разнообразием своим они особо выделяются в животном мире.

Руки чешутся…

Прямо как у маленького – конфетку без спроса стащить.

Знаете, как Бродский припечатывал Евтушенку?

Вот послушайте:

Евтушенко? Вы знаете – это не так всё просто. Он, конечно, поэт очень плохой. И человек он ещё худший. Это такая огромная фабрика по воспроизводству самого себя. По репродукции самого себя. …у него есть стихи, которые, в общем, можно даже запоминать, любить, они могут нравиться. Мне не нравится просто вообще уровень всего этого дела.

Запомним – уровень всего этого дела.

Вспоминается мне памятник Твардовскому в сквере на Страстном. Как стоит он и смотрит в землю, совершенно живой – сейчас подходи и разговаривай. В землю он смотрит, Тёркина брат и отец, в корни земли. Он смотрит, а мы мимо идём и вроде как ему совсем даже не интересны. Только вот каждая строчка Твардовского – личный и горький его интерес к нам, потомкам. К тем, кто ещё ничего не видел, а ведь придётся повидать…

Асадов ушёл от нас в 2004-м, в восемьдесят лет. Он всю свою долгую жизнь в темноте прожил переполненный светом и оставался в каждый из дней абсолютно зрячим. Как маяк далёкого побережья. Моря не знающий – век на одном месте сиднем стоя, но скольких спасший моряков.

Поэзия – это не когда «атмосфЭру», по Чехову, дурням всяким дать надо. А когда по тому же Чехову: люди просто живут, день за днём, оставаясь людьми и в горести, и в печали.

И в горести, и в печали…

Вот что бы всем нам не жить по-асадовски?..

Бог его знает…