Поэтов, впрочем, как и провидцев, цензурировать нельзя.

Вредное дело, уж поверьте, вреднее не бывает.

Высоцкий для нас и провидец, и поэт. Оттого вдвойне странно созерцать на пространствах интернета его текст (стихи ли это, послание ли?) «Моя цыганская» без записанных на подкорку нескольких поколений строк и повторений ритмических: «Эх, раз! Ещё раз! Ещё много, много, много, много, много раз! Да и ещё раз!..» А в особенности без его фирменного, только Высоцким так произнесённого, с горечью сожаления и толикой неизбежности принятия бытия: «Да что ты!..»

Да что ты – будь оно неладно!

В руках не держится, не ложится под топор!..

Только, кажется, наметился – соскочило!..

Будто живое…

О чём это он?

А поворотимся-ка мы к Гоголю – он, как и Высоцкий, ровно как и наоборот – провидец и поэт. Даром ли на обложке «Мёртвых душ» значится слово «поэма»?

В главе одиннадцатой, быть может, что и самой страшной предвестиями своими во всей русской литературе, читаем – да простят мне и достопочтенные редакторы, и добрый книжный люд столь длинное гоголевское ко всем нам послание-отступление. Так вот и читаем…

Русь! Русь! вижу тебя, из моего чудного, прекрасного далека тебя вижу: бедно, разбросанно и неприютно в тебе; не развеселят, не испугают взоров дерзкие дива природы, венчанные дерзкими дивами искусства, города с многооконными высокими дворцами, вросшими в утесы, картинные дерева и плющи, вросшие в домы, в шуме и в вечной пыли водопадов; не опрокинется назад голова посмотреть на громоздящиеся без конца над нею и в вышине каменные глыбы; не блеснут сквозь наброшенные одна на другую темные арки, опутанные виноградными сучьями, плющами и несметными миллионами диких роз, не блеснут сквозь них вдали вечные линии сияющих гор, несущихся в серебряные ясные небеса. Открыто-пустынно и ровно все в тебе; как точки, как значки, неприметно торчат среди равнин невысокие твои города; ничто не обольстит и не очарует взора. Но какая же непостижимая, тайная сила влечет к тебе? Почему слышится и раздается немолчно в ушах твоя тоскливая, несущаяся по всей длине и ширине твоей, от моря до моря, песня? Что в ней, в этой песне? Что зовет, и рыдает, и хватает за сердце? Какие звуки болезненно лобзают, и стремятся в душу, и вьются около моего сердца? Русь! чего же ты хочешь от меня? какая непостижимая связь таится между нами? Что глядишь ты так, и зачем все, что ни есть в тебе, обратило на меня полные ожидания очи?.. И ещё, полный недоумения, неподвижно стою я, а уже главу осенило грозное облако, тяжёлое грядущими дождями, и онемела мысль пред твоим пространством. Что пророчит сей необъятный простор? Здесь ли, в тебе ли не родиться беспредельной мысли, когда ты сама без конца? Здесь ли не быть богатырю, когда есть место, где развернуться и пройтись ему? И грозно объемлет меня могучее пространство, страшною силою отразясь во глубине моей; неестественной властью осветились мои очи: у! какая сверкающая, чудная, незнакомая земле даль! Русь!..

Положим, Николай Васильевич в чём-то и преувеличил – горы и розы и виноградники в государстве нашем имеются в некотором изобилии. Однако не о том Гоголь пишет. Вдумайтесь, это ведь речь его, обращённая к нам как бы из посмертья – оттуда ему виднее, оттуда прозревает он вещи, вовсе не на поверхности лежащие. Оттого страшною силою отзывается в нём неохватный умом простор Отечества, оттого неестественная власть в очах ощущается им – мы сами себя так до сих пор и не знаем и не можем узнать!

И Владимир Семёнович, когда на мгновение отрывается от горестных дум – что пред его взором проходит?

Плаха ли с топорами единая, да вдоль дороги лес густой? Нет, сестрицы и братцы. Видит он из своего посмертья вовсе другое – точно так же умом не охватное, от чего нет и Гоголю, и каждому из нас покоя.

Он видит Русь.

Какая есть она – без дурацких скоморошьих прикрас.

«Не один ли человек писал?» – скажет кто-то, посмеиваясь. Разные, будьте покойны, разные писали люди.

Но писали об одной земле.

Как бы нам обжиться в дому нашем, конца-края не имеющем? Как бы нам самих себя к земле своей приспособить, слиться с ней, стряхнуть вековой сон, развернуться в полную стать да удаль?

Как бы это всё нам…

Эх, да что ты!

Если мы неимоверны – а так оно и есть; если здесь сказка и быль давно слились воедино и нет разницы между чудом божественным и творением человеческих рук; если всё оно так – то где рай нам? Где то самое пристанище, не дом у оврага кособокий, а светлый терем с балконом на море?

Вернитесь к Гоголю.

Перечитайте.

А потом к Высоцкому.

И как оно так у нас всё разом одним? И почему? И есть ли из всего этого дельный выход – чтоб прямо в сад цветущий?

Русь, куда ж несешься ты? дай ответ. Не дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо все, что ни есть на земли, и, косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства…

А вот и ответ нам.

Сколько б мы себя на чужой манер ни кроили, сколько б шапок ни измысливали со овчинки единой накроить – всё одно. По размышлению здравому – шапка одна, зато настоящая. Потому Высоцкий достаёт нас на любом излёте и каждого. В кабаке – если не в масть пошло гулянье, в церкви – если не от души идёт молитва, в горах – если скис не ко времени и забоялся, в бою – если…

Знаете, братья Вайнеры, написавшие «Эру милосердия», Глеба Жеглова, главного своего героя, не любили. А Высоцкий Жеглова на свой манер переделал. И отделив тем самым Жеглова от книги, дал ему новую жизнь. Его Жеглов живёт в сейчас, в сегодня. Ему равно знакомы и подлость человеческая, и душевный запредельный порыв – когда хоть на смерть ради дела и Родины.

Таковы и Высоцкий с Гоголем. Современности не теряют. Бронзоветь не выучились. В каждой строчке – вот вам и человек, скотина скотиною, вот вам и герой, простой да честный.

Мы когда самих себя признаем, когда воедино срастим всю цепь истории Отечества нашего, когда перестанем одних натужно шельмовать, а других сладостно возвеличивать, вот тогда и наступит мир в доме нашем. Правда нужна. Каждому и всякому. Правда. Какая она есть, и другой не надобно.

Потому рвёт на части от грязи жирной да золотых куполов. От свиньи в извечной миргородской луже да от капитана Копейкина.

Высоцкому вот уже стукнуло восемьдесят пять. И что с того? Какая мера времени и возраста к нему применима и, главное, для чего? Что даёт она нам? Ничего.

Провидцы и поэты – они вне времени.

И вне общепринятого пространства, но в своём, в изначальном родовом своём пространстве – растворены. До срока. Когда понадобятся нам и когда решим мы вздохнуть полной грудью.

Всё у нас всегда не так и не к месту, ребята.

А жизнь в России, меж тем, продолжается.

Выходит, Отец Небесный на нашей стороне – остаётся нам самим на той, на нашей стороне, всем вместе собраться.

Высоцкий…

Говорят, в этом году к подножию памятника на Ваганьковском поставил кто-то табличку: «Пророк, гений, философ, полководец». Пожалуй, что и полководец. В высшем смысле, в смысле основания духа и крепости наших душ.

Россию и правда понять никаким разумением нельзя.

Но ведь есть про неё замысел Божий.

И если не дано нам осознать его во всей полноте, то дано, во всяком случае, жить в каждый из дней по Высоцкому.

А другого и не надо.

И пусть сбудется Высоцким предсказанное.

Пусть сбудется.