Всегда казалось, что он мальчишка. Да, в костюме и галстуке. Выглядел он исключительно – и круто, и скромно одновременно. А что, не бывает мальчишек в костюмах и галстуках? Они что, в одних шортах зимой и летом по улицам скачут?

С такой улыбкой! С такой лучезарной и неподкупно искренней улыбкой! Разве выходят на сцену взрослые дяди? Нет!

Хиль был моим детством дошкольным. Моим Новым годом – когда Зима солила снежки в кадушке берёзовой и я, по малолетству и недомыслию, всё их лизал, пробовал на вкус, пытаясь найти и обнаружить соль. Огурцы же были солёные дома? Были! Те самые, из бочек в «Овощном» – их ещё вылавливали огромным сачком или черпаком, точно рыбу неводом. И если нужен был рассол, то это в баночку, пакетик – отдельно. А снежки солёными не были. Хотя я, один чёрт, и лизал их по новой, и пребывал в полной уверенности в правоте Эдуарда Хиля и в собственном методе познания мира.

И была зима зимой, и от слов песни холодок бежал за ворот – совсем не майский. И раскачиваясь (это тоже из личного арсенала познания мира), а вернее – болтаясь, как буй в шторм, сразу после «Зимы» ходил я и голосил: «Вода, вода-а-а!» И это всё означало море и лето. Только потом обязательно надо было запевать про дождь за окнами и про «качая люстрами». Примерно в этот момент меня и готовы были родители выгнать из дому хоть за чем: хоть за ведром песка из песочницы – лето летом, а сани, то есть песок для ёлки, готовь загодя).

Рельсы и электричку я не особо любил – терпел. Электричкой ездили на дачу. Двери, тяжеленные и деревянные, в тамбурах могли запросто пополам разрубить здоровенного вепря. Да, да – что уж говорить о тщедушном ребёнке. Душно было до невозможности. И в окна – ну ничего толком не видно: каждый день паровозики с вагончиками не мыли, трудные были времена. Вывалившись из электрички, попадал ты в сказочный еловый лес, тропинка бежала меж стволов в детских три обхвата, было сумрачно, сказочно, немного страшно, и в сандалики попадали иголки… И ещё кусали комары.

Нет. Кумир моего раннего детства про электрички не пел.

Он пел про лунные камни, голубые города, моря и всяких интересных людей.

Например, про лесорубов – и фраза «привыкли руки к топорам» застряла с того времени в мозгу навечно.

И уже оттуда неудаляема – рефлекс.

Он всегда напоминал мне бумажный кораблик – этот прекрасный и так задорно улыбающийся Эдуард Хиль. Ленинградец с весёлыми, просто-таки смеющимися глазами. Сколько жизни тому бумажному кораблику? Сколько той жизни любому из нас? А ведь поди ж ты – поём и скачем всем горестям назло.

Странные мы существа – люди.

Если, конечно, остаёмся людьми.

И детьми – до старости.

Его вокализ «Я очень рад, ведь я наконец возвращаюсь домой», написанный Аркадием Островским в 1965-м – он про все шестидесятые.

Про космос у нас над головой.

Про Победу неслыханной ценой и возможность просто жить.

Про радость.

Знаете, в детстве бывает такая радость, ни от чего. От ветерка, от божьей коровки, что щекотно ползёт-карабкается по руке и вот-вот полетит на небо – и будет всем хлеб, и чёрный и белый, и даже не горелый.

У взрослых такая радость тоже бывает – после потрясений страшных. А если без них? А если просто – от глотка воздуха?

Он и серьёзные песни пел, это конечно.

И они получались настоящими.

Как-то умел он обходиться без пафоса.

И была у него интересная привычка: на концертах Хиль чередовал песни смешные, простецкие – с песнями военными, патриотическими.

И не случалось ни у кого когнитивного диссонанса – наверно, понятия такого не знали, вот и не…

Тысячу раз повторю одно и то же – настоящесть.

Только она одна определяет певца.

Или тебе верят, или… Или же – тебя терпят.

На сцене, в телевизоре и в радио на стене.

Хиля не терпели, его любили – за любовь к жизни, а ведь он всякого повидал. Детство военное, эвакуация, детдом, болезни. Впрочем, кто тогда не повидал?

Была с ним одна смешная и даже глупая история – про песню «Как хорошо быть генералом». Он её исполнил на концерте в Военно-воздушной инженерной академии имени Жуковского.

Генералы в зале на Хиля обиделись.

И сняли Хиля с эфиров.

Помог Гагарин – поехал к кому надо и объяснил: «Песня эта не про наших генералов – про итальянских. Там же так и сказано: синьоры. Шуточная это песня, товарищи».

Товарищи поняли.

Хиль вышел в эфир.

С Гагариным они сдружились, и тогда Хиль спел знаменитейшую песню Пахмутовой на стихи Добронравова «Обнимая небо».

Знаете, я его и по сей день просто обожаю: мелькнёт в Сети, так сразу и слушаю. Его появление вызывает прилив пузырьков счастья в крови и ощущение воздушной невесомости в теле.

Как здорово, что вся эта внезапная и новая популярность того самого вокализа накрыла его волной мировой известности года за полтора до ухода, в 2010-м – будто бы сказав: «Всё ты, парень, делал в жизни верно. Там продолжишь: радовать людей и есть лучшая из профессий!»

Он и продолжает – хороший человек, ленинградец Эдуард Хиль.